Вся тяжёлая промышленность осталась в стране. Металлургические комбинаты, электротехнические заводы, локомотивные и машиностроительные предприятия постепенно запускали, и они начинали отрабатывать огромный военный долг Германии, продукцией. Конечно часть выпуска оставалась германскому хозяйству, но остальное шло в счёт репараций. Советскому Союзу в большом количестве требовались новые локомотивы, станки, генераторы, кабель, насосы, шахтное и энергетическое оборудование, и получать всё это готовым и регулярно было выгоднее, чем разобрать завод, погрузить его на тысячи платформ, а потом несколько лет пытаться восстановить производство уже у себя.
Немцы довольно быстро поняли, что оккупационные власти заинтересованы не только в наказании, но и в производстве, а вот денацификация шла значительно жёстче.
Советская власть не пыталась посадить каждого человека, когда–то получившего партийный билет. Это было бы просто невозможно. Но к руководителям НСДАП, СС, гестапо, лагерной администрации, карательных подразделений и политической полиции относились совсем иначе. Их дела рассматривали подробно и не ограничивались вопросом о партийной должности и особое внимание уделялось использованию рабского труда.
Следователи поднимали заводские ведомости, больничные журналы, списки рабочих, распоряжения по пайкам и отчёты охраны. Для директора предприятия опасным становился не сам факт производства вооружения, а конкретная подпись под документом, после которого сотни вывезенных из СССР, Польши или других стран людей получили уменьшенный паёк, двенадцатичасовую смену или были отправлены к станку больными. Если на заводе массово умирали рабочие, выясняли не только сколько умерло, но и кто именно принимал решения, приведшие к этим смертям.
Для многих представителей германской промышленной верхушки это оказалось неожиданным. Они готовились оправдываться за сотрудничество с режимом, а вместо этого им предъявляли фамилии погибших, даты и приказы.
Тех, чья вина подтверждалась, судили и отправляли отбывать сроки в Советский Союз. Рядовой охранник мог оказаться в обычном лагере, но инженера, химика, конструктора или технолога государство предпочитало использовать по специальности. Такие люди оставались заключёнными, жили под охраной, но не выбирали место работы и не получали зарплату свободного специалиста, работая на заводах, в лабораториях и технических подразделениях, где их знания приносили пользу.
С нужными специалистами, не замешанными в преступлениях, поступали иначе. Им предлагали контрактную работу в СССР, жильё, паёк, деньги и возможность перевезти семью. Сначала желающих было немного, потом отношение стало меняться. Для инженера из разрушенного города несколько лет гарантированной работы уже не выглядели ссылкой, а наоборот, спасением.
Внутри самой Германии советская администрация, получив строгие указания из Комитета Обороны, действовала намного осторожнее, чем можно было ожидать. Небольшие частные предприятия, мастерские, магазины и фермы сохранялись, крупные концерны, связанные с военным производством и нацистским режимом, переходили под государственный контроль, а в некоторых случаях дробились или лишались прежних владельцев, становясь народными предприятиями, которых и в гитлеровской германии существовало предостаточно.
Для рабочих изменения становились даже лучше. Восстанавливались профсоюзы, нормированный рабочий день, страхование, пенсионные выплаты, охрана труда. После последних военных лет, бесконечных чрезвычайных норм и мобилизаций это воспринималось куда благосклоннее, чем политические лозунги, и штурмовщина.
Политическую систему собирали медленно. Москва не собиралась включать Германию в состав СССР, но и возвращать прежнее государство не намеревалась. Разрешались политические партии, если они признавали итоги войны и отказывались от реваншизма, создавалась единая Германия — демилитаризованная, прочно привязанная к Москве, но формально самостоятельная. Полноценную армию ей пока не разрешали, оставив полицию, пограничные части, железнодорожную охрану и несколько вооружённых формирований внутренней службы, однако тяжёлое вооружение лежало на складах и площадках хранения под охраной советских солдат.
В результате возникла довольно забавная картина. Германия, ещё недавно развязавшая крупнейшую войну в Европе, уже через несколько месяцев после капитуляции стала едва ли не самым спокойным местом между Рейном и советской границей. В Польше продолжалась резня, на Балканах старые противники снова взялись за оружие, в Венгрии и Румынии делили власть, а в Германии работали комендатуры, суды, шахты, железные дороги и заводы. Поезда ходили, полиция патрулировала улицы, чиновники сидели в своих учреждениях, а любые желающие снова поиграть в обострение ситуации тут же знакомились с людьми из НКГБ.
Немцы могли относиться к русским как угодно, но довольно быстро усвоили главное: власть снова стала понятной, предсказуемой и весьма человеческой. Известно, кто отвечает за порядок, куда обращаться по хозяйственным вопросам, что разрешено, что запрещено и чем закончится попытка проверить новые правила на прочность. И после Рейха уже одно это воспринималось почти как возвращение нормальной жизни.
К западу от Германии, американские и английские части находились во Франции, Бельгии, Нидерландах и Италии, но формально оставались союзными войсками на территории освобождённых государств. Правительства возвращались из эмиграции, чиновники доставали довоенные печати, полиция меняла начальство, однако за внешним восстановлением прежнего порядка довольно быстро обнаружилось, что самой прежней Европы уже нет. Слишком много людей прошло через подполье и партизанские отряды, слишком многие старые политики скомпрометировали себя сотрудничеством с немцами или бессилием, а рабочие и солдаты после нескольких лет войны совершенно не собирались без разговоров возвращаться к довоенному порядку.
Сильнее всего это чувствовалось во Франции. Париж снова стал столицей, де Голль собирал государство, возвращались министры, офицеры и дипломаты, но одновременно из подполья выходили сотни тысяч вооружённых участников Сопротивления. Среди них коммунисты составляли одну из самых организованных сил и имели достаточно авторитета и силы, чтобы просто приказать им разойтись по домам. Они действительно воевали, теряли людей, создавали собственные структуры в промышленных районах, и потому попытка сразу вытолкнуть их из политики могла закончиться гражданской войной и французское правительство было вынуждено встраивать коммунистов в систему власти, одновременно постепенно разоружая отряды Сопротивления и возвращая силовые органы под контроль государства.
На этом фоне шла расправа с коллаборационистами. Сотрудников гестапо, доносчиков, руководителей Виши и людей, участвовавших в депортациях, арестовывали и судили, но рядом с официальным правосудием быстро возникло другое. В небольших городах достаточно было нескольких свидетелей, чтобы человека объявили пособником немцев. Кого–то били, кого–то вешали до появления полиции, а женщин, живших с германскими солдатами, публично унижали. Правительство старалось как можно быстрее прекратить самосуды, потому что очень скоро под видом очищения страны начали сводить совсем иные счёты.
Италия представляла для американцев куда более серьёзную проблему. Там война против немцев и режима Муссолини уже успела превратиться в гражданскую, а к моменту окончательного краха рейха север страны был насыщен вооружёнными партизанскими формированиями до предела. Коммунисты, социалисты и католики имели свои отряды, действовали монархисты и республиканцы, причём многие из них совсем недавно вместе воевали против немцев и теперь одинаково искренне считали, что именно им принадлежит право определять будущее страны.
Вашингтон вопреки обыкновению действовал вполне корректно. Массовая реставрация прежнего порядка была слишком опасна, поэтому часть требований левых принималась. Профсоюзы получали реальные права, начинались земельные реформы, государство сохраняло контроль над значительной частью промышленности, созданной или расширенной при фашистском режиме. Одновременно американцы всеми доступными средствами поддерживали христианских демократов, умеренных социалистов и тех республиканцев, которые соглашались работать по их правилам. Католическая церковь быстро стала одним из главных противовесов коммунистам, особенно в провинции, где влияние священника часто значило больше любой газеты.
