Самая тяжёлая ситуация складывалась в Польше. Её новые границы мало напоминала те, с которыми страна вошла в войну. Балтийского побережья больше не было. Прежний Польский, или Данцигский, коридор исчез, Гданьск и Гдыня остались вне польских границ, а Восточная Пруссия и северные немецкие земли оказались частью территории, контролируемой Советским Союзом вместе с остальной Германией. Зато на востоке к ней отошли Львов, Галиция, Волынь и значительная часть Западной Украины. В результате Варшава получила территории, которые на карте выглядели приобретением, а на деле почти сразу превратились в новую войну.
Для поляков, Волынская резня являлась не только болью, но и поводом для ненависти. Люди возвращались в сожжённые деревни, находили родственников в списках погибших, узнавали фамилии тех, кто участвовал в расправах. Вооружённые польские формирования, включая солдат и офицеров Армии Крайовой и Армии Людовой, не собирались прощать ОУН и УПА массовые убийства польского населения. Украинские националисты, в свою очередь, не признавали польскую власть и считали новые границы очередной оккупацией.
И сразу начались столкновения отрядов, нападения на полицию, убийства чиновников и проводников. Потом начались ответные операции, облавы и выселения деревень. Там, где находили схроны УПА, польские части редко ограничивались арестом нескольких человек и чем дальше, тем чаще наказание распространялось на населённый пункт целиком, особенно если в соседних деревнях недавно находили убитых поляков. В ответ украинское подполье устраивало засады, убивало представителей администрации, жгло польские хозяйства и терроризировало собственных земляков, соглашавшихся сотрудничать с новой властью. Через несколько месяцев это уже мало походило на борьбу полиции с подпольем и всё больше напоминало настоящую польско–украинскую войну, просто без объявления и лини боевого соприкосновения.
Особенно тяжело было во Львове и вокруг него. Польское правительство собиралось удержать город любой ценой. Возвращались довоенные чиновники, открывались польские учреждения и школы, создавалась полиция и одновременно шли аресты людей, связанных с украинским подпольем. Для Варшавы Львов был польским городом, который наконец вернулся домой, а для украинских националистов его потеря означала поражение, с которым они не собирались мириться. Поэтому убийства, взрывы и ответные зачистки стали частью повседневности ещё до того, как закончилась первая послевоенная зима.
Москва не вмешивалась. Советских войск в Польше не было, Кремль официально выражал беспокойство, предлагал помощь в борьбе с остатками немецких формирований и требовал не допускать массовых расправ, но при этом, советские спецслужбы внимательно наблюдали за происходящим и не спешили мешать полякам уничтожать структуру, на борьбу с которой в другом случае пришлось бы тратить собственные ресурсы. И чем сильнее УПА увязала в войне с польской армией и полицией, тем меньше проблем оставалось у СССР на новой границе.
Экономическое положение тоже было далеко от устойчивого. Коммунисты без присутствия Красной армии не могли просто взять власть, политики лондонского правительства возвращались домой и требовали признать их законными руководителями страны, националисты опирались на армию и подполье, социалисты рассчитывали на рабочих, крестьянские партии — на деревню. В итоге государство постепенно собиралось вокруг широкой коалиции, где сильнее всего были военные и национально ориентированные политики, а главным лозунгом оказался не социализм и не возвращение довоенной республики, а восстановление порядка.
Но потеря выхода к морю делала этот порядок довольно хрупким. Без Гданьска и Гдыни Польша оказалась практически запертой внутри континента. Значительная часть внешней торговли теперь должна была идти через германские порты, железные дороги Чехословакии или дальше на юг. Варшаве это не нравилось, но изменить географию было невозможно, и потому отношения с Москвой приходилось поддерживать хотя бы на рабочем уровне. Советский Союз мог не давить на Польшу политически вообще; достаточно время от времени напоминать, от кого зависит транзит через немецкую территорию.
Финляндия сохранилась как отдельное государство, но вышла из войны ещё слабее и меньше, чем входила в неё. Поэтому финская политика очень быстро стала предельно осторожной. Армию сокращали, людей, связанных с Германией, выводили из командования, а правительство старательно доказывало Москве, что новая война с финской территории начаться не может. Никто при этом не требовал превращать Финляндию в советскую республику или устанавливать там коммунистическое правительство. Кремлю было куда выгоднее иметь рядом спокойного, зависимого от торговли и прекрасно понимающего своё положение соседа.
Гораздо заметнее изменилась сама Скандинавия. Север Скандинавского полуострова после войны оказался отрезан советскими войсками и стремительно превращался в ещё одну опору в Арктике, и даже промысел, а точнее бесконтрольное браконьерство, морского зверя норвежцами там стал невозможен.
Дания и Норвегия быстро восстанавливались с помощью западных союзников. В Дании государственная система сохранилась лучше, и переход к мирной жизни шёл быстрее. Коллаборационистов судили, местное сопротивление постепенно разоружалось, старые партии возвращались к нормальной работе. В Норвегии положение осложнялось и немецким присутствием последних лет, и потерей севера, но даже там никто уже не ожидал новой войны. Для Скандинавии основным вопросом становилась не революция, а то, как жить рядом с Советским Союзом, который после победы оказался значительно ближе, чем прежде.
И только одна граница на всей этой огромной территории выглядела совершенно спокойной — та, за которой начиналась Германия.
В Германии война закончилась иначе, чем почти во всей остальной Европе. Здесь не сошлись клинья армий нескольких государств, спорящих между собой за зоны влияния, не было временных правительств, пытавшихся опереться то на англичан, то на американцев, и не было вооружённых партий, готовых делить страну по собственному усмотрению. Германия целиком находилась под советским контролем, от Восточной Пруссии до Рейна, и потому порядок там установили быстрее и жёстче.
Красная армия мгновенно заняла всю страну, создав сеть военных комендатур и довольно быстро начали восстанавливать национальную администрацию, полицию, транспорт и коммунальные службы. Советское руководство понимало простую вещь, что оккупация страны с десятками миллионов жителей превращается в катастрофу, если победитель сам вынужден кормить её население и поддерживать каждый сегмент инфраструктурного механизма. Поэтому главной задачей стал перезапуск всего хозяйства.
Война закончилась быстрее и раньше, чем могла закончиться в прежнем варианте истории, и это многое меняло. Германия была серьёзно повреждена, но не раскатана в руины массированными бомбардировками. Заводы сохранили оборудование и специалистов, работали шахты, уцелели электростанции, производственные цепочки в машиностроении, химии, электротехнике и точной механике.
Первоначальный план разобрать как можно больше немецких заводов и вывезти оборудование в Советский Союз, быстро пересмотрели. Тащить на восток всё подряд оказалось бессмысленно, так как сложное производство держалось не только на станках, но и на тысячах нитей, связывавших предприятия. Вырванный из этой системы завод легко превращался в груду дорогого металла, которую ещё предстояло где–то собрать, обеспечить сырьём и заново заставить работать, что проще сказать, чем сделать. Поэтому вывозить начали прежде всего то, что действительно давало технологический выигрыш, но не влияло на общую производственную структуру.
Под демонтаж в первую очередь пошло оборудование опытных производств, линии производства реактивных двигателей, установки для выпуска систем управления, гироскопов и турбонасосов, специальные станки и лабораторные стенды. Вместе с ними забирали техническую документацию, образцы, архивы и вывезли часть специалистов, подписав с ними долговременные контракты. Частично вывозили то, что относилось к новым сплавам, оптическому стеклу, точной механике, химии, синтетическому топливу и каучуку. Здесь имело смысл частично вывезти оборудование, на разработку которого в СССР пришлось бы потратить годы, но при этом не разрушать производственные цепочки в Германии.
