Совершенно секретно.

Из донесения резидентуры УСС в Японии директору Управления стратегических служб Уильяму Дж. Доновану.

'Настроения в офицерском корпусе Императорской армии и флота следует признать крайне неблагоприятными для любых попыток использовать его против советского присутствия. Наибольшее влияние оказал широко известный инцидент с генерал–майором Штурминым, который при большом числе свидетелей, имея при себе только нож, лично убил пятерых напавших на него боевиков Триады. Скрыть происшествие не удалось, да японская сторона к этому и не стремилась: рассказ быстро разошёлся по гарнизонам, штабам и кораблям.

Для японского офицерства значение имеет не само число убитых. Штурмин принял бой один, не отступил и победил противников холодным оружием. После этого в разговорах всё чаще повторяется выражение, что за «северными варварами» приходится признать право на честь, воинское достоинство и самурайский дух. В результате советские войска воспринимаются значительной частью армии и флота уже не как обычная оккупационная сила. Распространяется мнение, что русские сохранили Императора, армию и саму Японию от американской оккупации и неизбежного национального унижения.

При существующем положении склонить японских офицеров к организованному выступлению против русских практически невозможно. Любая такая попытка с высокой вероятностью будет воспринята ими не как продолжение войны, а как нарушение слова, данного Императором, и удар в спину людям, которых они уже признали достойным противником'.

20 Июня 1944 года.

В результате войны, всё послевоенное устройство мира, да и сам мир замер в подвешенном состоянии. Боевые действия прекратились, крупные германские соединения разбиты или капитулировали, но это вовсе не означало, что везде воцарился мир. На Балканах, в Польше, в западных областях бывшей Украины, в Венгрии, Чехии, Словакии и даже севернее, там, где до войны границы казались устойчивыми, сотни группировок одновременно пытались решить старые вопросы, которые годами откладывались из–за общего врага. Немцы уходили, а вслед за ними наружу вылезали национальные вопросы, довоенные претензии, кровная месть, бандитские армии, эмигрантские правительства и вооружённые партии, каждая из которых считала себя единственной законной силой.

Хуже всего дела складывались на Балканах. Советские войска оттуда ушли, и Москва не собиралась их возвращать, крупные немецкие подразделения либо уже сложили оружие, либо стремились уйти к Австрийской границе, сдаться англичанам или американцам, но по горам и лесам ещё бродили сотни мелких групп: тыловики, эсэсовцы, охранные подразделения, люди без связи с командованием, которым оставалось только искать дорогу на юг или на запад. Однако очень скоро стало понятно, что сами немцы уже не главная проблема. Там, где вчера сербы, хорваты, боснийцы, словенцы и македонцы хотя бы формально имели общего противника, теперь каждый вспоминал про собственные интересы и чужие обиды, накопившиеся за многие столетия.

Югославия разваливалась на отдельные очаги — Титовцы занимали города, железнодорожные станции и склады, стараясь как можно быстрее поставить под контроль хотя бы основные районы страны, четники не желали разоружаться только потому, что в Белграде кто–то объявил новую власть, усташи, не успевшие уйти вместе с немцами, пробивались в Австрию, Швейцарию или растворялись среди беженцев. В Боснии старые счёты перемешивались с политикой настолько плотно, что уже невозможно было понять, где заканчивается борьба с коллаборационистами и начинается очередная традиционная резня соседей. В Косово добавлялся албанский вопрос, в Македонии — болгарский, а оружия после нескольких лет войны осталось столько, что любой местный спор легко превращался в бой, перераставший в бойню.

Греция двигалась примерно туда же, но по собственной траектории. Партизаны, в основном коммунисты, выходили из подполья опытными, обстрелянными и отлично вооружёнными бойцами, с собственной системой командования и контролем над некоторыми территориями, монархисты и правые опирались на старую администрацию и поддержку англичан, а Лондон не собирался отдавать Грецию левым, слишком хорошо понимая значение страны для Восточного Средиземноморья, и поэтому вмешательство началось почти сразу. Формально речь шла о восстановлении законной власти, на деле же всем было ясно, что новая гражданская война уже началась, просто пока ещё не получила официального названия.

В Болгарии и Румынии было спокойнее лишь потому, что ни одна сторона пока не решалась первой перевести политическую борьбу в открытую войну. Без Красной армии местные коммунисты не могли просто взять власть, зато старые офицеры, чиновники, монархисты и националисты сохраняли свои структуры. В Болгарии левое движение было сильным, но армия и часть старой бюрократии ещё существовали, и представляли значительную силу. В Румынии к этому добавлялись король, бывшие легионеры, крестьяне, требовавшие землю, офицеры, пытавшиеся сохранить армию, и целый слой людей, которые за несколько месяцев успели поменять политические убеждения дважды. Там уже задорно перестреливались, но пока ещё старались делать вид, что это отдельные инциденты.

Венгрия оказалась ближе всех к полному распаду государственного управления. «Скрещённые стрелы» частью ушли в подполье, частью разбежались, старый режим кончился, армия после развала фронта существовала отдельными частями и гарнизонами, а новые политические силы ещё не успели собрать из этого нормальную власть. Будапешт жил погромами, митингами, арестами, поисками бывших фашистов и бесконечными спорами о земле, собственности и составе будущего правительства. Англичане и американцы только начинали осматриваться в стране и пока поддерживали тех, кто казался им наиболее пригодным противовесом коммунистам.

Австрия устроилась куда удачнее. Там почти сразу вспомнили, что до 1938 года они были суверенным государством, и чем дальше уходил в прошлое Рейх, тем увереннее местные политики рассказывали, что Австрия сама стала первой жертвой нацизма. Восторженные толпы времён аншлюса в эту версию вписывались плохо, но про это все предпочли сразу забыть. В Вене торопливо восстанавливали собственную администрацию, земельные органы и отдельное правительство, а англичане и американцы охотно этому помогали: им требовалась спокойная, управляемая территория между Германией, Италией и Балканами.

Денацификацию в Австрии проводили, однако значительно мягче, чем в занятой русскими Германии. Слишком много чиновников, судей, полицейских и инженеров за годы аншлюса успели пройти через немецкую партийную систему, и если выгнать всех сразу, страна просто осталась бы без управления. Наиболее заметных нацистов арестовывали, эсэсовцев проверяли, по лагерным преступлениям заводили отдельные дела, но для огромной массы бывших партийцев довольно быстро нашлась удобная формула, что они лишь служили государству, но лично ни в чём серьёзном не участвовали. В Германии такая формула не спасала, поэтому поток людей, пытавшихся перебраться через австрийскую границу, постепенно рос.

Чехословакия тоже переходила к миру непросто. В Прагу вернулось правительство Бенеша, местные вооружённые формирования занимали немецкие учреждения, разоружали гарнизоны и ловили людей, тесно связанных с оккупационной властью. При этом почти сразу вспыхнул судетский вопрос. После Мюнхена, оккупации и нескольких лет немецкого господства мало кто в Чехии собирался обсуждать совместное будущее с прежним немецким населением приграничья, но в Судетах стояла Советская армия, и ipso facto, они стали частью новой Германии.

При этом Чехословакия достаточно много значила как промышленная страна, чтобы оставить её без внимания. Заводы «Шкоды», оружейные предприятия, машиностроение, точная механика и металлургия сразу привлекли внимание американцев и англичан. Местные коммунисты требовали широкой национализации, социалисты соглашались с частью этих требований, промышленники пытались сохранить в собственности хотя бы то, что не работало непосредственно на немцев, а в самой стране пока сохранялось коалиционное правительство, но все понимали, что спор о собственности ещё впереди.