— Я объяснял, какие направления считаю перспективными. Но управлять всей промышленностью Советского Союза совершенно не собирался.

— Всей и не надо, — вмешался Вознесенский. — За текущее производство отвечают наркоматы и Госплан. Ваша задача — новые технологии, межведомственные программы и перспективные проекты. Мы специально разграничили полномочия, чтобы не создавать ещё одного центра текущего хозяйственного управления.

— И не придётся каждый раз ходить по кабинетам с просьбой подписать очередное решение, — добавил Берия.

Алексей посмотрел на него с явным подозрением.

— Лаврентий Павлович, я чувствую, что без вашего участия эта замечательная идея не обошлась.

— А я и не скрываю, — невозмутимо ответил Берия. — Но, знаешь, мне до смерти надоело наблюдать, как три наркомата месяц согласовывают вопрос, который можно решить за полчаса.

— Прекрасно. Значит, теперь они будут согласовывать его со мной.

— Нет, — Сталин положил перед ним документ. — Теперь ты будешь принимать решение в пределах утверждённых полномочий, а наркоматы — исполнять. И только если возникнет спор, который ты не сможешь разрешить, тогда уже обращаться ко мне или в Совнарком. Но никак не наоборот.

Алексей взял бумагу и принялся читать. Документ был подготовлен основательно. В его ведение передавались координация программ технического перевооружения, внедрение зарубежных технологий, организация крупных межотраслевых разработок и контроль выполнения соответствующих правительственных решений. При этом оперативное руководство заводами, распределение текущих производственных заданий и исполнение государственного плана оставались за наркоматами. Отдельным пунктом предусматривалось право запрашивать необходимую техническую документацию, привлекать специалистов любых ведомств и выносить на утверждение правительства предложения о перераспределении ресурсов между перспективными программами.

— Солидный документ. — произнёс Штурмин, дочитав последнюю страницу.

— Это мы с Николаем Алексеевичем написали, — ответил Берия. — Потом дали посмотреть Молотову и Антонову, и некоторые положения пришлось переделать, чтобы ты не оказался начальником над всеми наркомами сразу.

— Разумно, — признал Алексей. — Но здесь есть одна проблема. Точнее, две.

— Слушаем, — Сталин придвинул пепельницу.

— Первая: я не собираюсь заниматься утверждением отдельных проектов, если их можно решить на уровне наркомата. Иначе через месяц мой стол будет завален просьбами согласовать новый станок для какого-нибудь завода. Вторая в том, что мне потребуется собственная техническая экспертиза, причём независимая от ведомств, предлагающих проект. Нельзя поручать оценку разработки исключительно тем, кто заинтересован в её финансировании.

Вознесенский немедленно сделал пометку.

— Штат аппарата предусмотрен.

— Мне не нужен большой аппарат, Николай Алексеевич. Но нужны высококлассные инженеры, технологи, экономисты и несколько хороших организаторов. Остальных можно привлекать временно, под конкретную задачу. И никаких собственных управлений снабжения, кадров и прочего хозяйства. Этим уже занимаются соответствующие учреждения Совнаркома.

— Вот видишь, Лаврентий, — довольно произнёс Сталин. — А ты говорил, что он будет сопротивляться.

— Он и сопротивляется, Коба. Просто уже начал распределять обязанности.

Алексей тяжело вздохнул.

— Иосиф Виссарионович, а отказаться можно?

— Конечно можно, — совершенно серьёзно ответил Сталин. — Напишите заявление, мы его рассмотрим… Лет через пять.

Разговор продолжался ещё около часа. Штурмин настоял, чтобы за его новым аппаратом не закрепляли предприятия и не создавали параллельную систему планирования. Вместо этого договорились определить несколько основных направлений: станкостроение и точная механика, энергетическое оборудование, промышленная химия, радиоэлектроника, автоматизация производства и внедрение новых технологических процессов. Остальное предстояло включать в программы по мере необходимости.

Особо обсудили Германию и Японию. Алексей считал совершенно бессмысленным разрушать сохранившиеся там производственные цепочки ради вывоза оборудования, которое потом годами пришлось бы устанавливать и осваивать на советских заводах. Гораздо полезнее было получать оттуда продукцию — действующие технологические линии, документацию, лицензии, и приглашать специалистов по контрактам.

— И ещё, — добавил он, — давайте сразу договоримся, что я не стану поддерживать проекты только потому, что под них уже выделены деньги. Если исследование показало бесперспективность направления, его нужно закрывать, а не продолжать из страха признать ошибку.

— Это у тебя со многими будут сложности, — заметил Вознесенский.

— Знаю. Поэтому и хочу, чтобы в положении прямо записали порядок прекращения программ. Иначе мы получим вечные стройки, которые никто не решается остановить.

Сталин одобрительно кивнул.

— Запишите, Николай Алексеевич. Только чтобы решение было обоснованным. А то у нас найдутся желающие закрывать чужие проекты ради собственных.

Когда основные вопросы согласовали, Алексей уже собрался уходить, но Сталин задержал его ещё одним замечанием.

— И последнее. Вы теперь член правительства, Алексей Иванович. Это означает не только новые полномочия, но и политическую ответственность. Ваши решения будут затрагивать интересы множества людей, и далеко не все останутся довольны.

— Я понимаю, товарищ Сталин. Но хотел бы уточнить: ответственность за результаты программы не должна подменять ответственность наркома за её исполнение. Если мы согласовали внедрение новой технологии, выделили средства и оборудование, а директор завода ничего не сделал, отвечать должен директор и его нарком.

— Разумеется, — согласился Сталин. — Вот и будете разбираться, где закончилась ошибка в программе и началось плохое исполнение.

На этом совещание закончилось.

Уже в коридоре Берия догнал Штурмина и, взяв его под локоть, негромко произнёс:

— Ты не сердись, Алексей. Должность серьёзная, но мы постарались сделать так, чтобы ты действительно мог работать, а не подписывал бумаги с утра до вечера.

— Лаврентий Павлович, вы только что назначили меня одним из руководителей правительства крупнейшей страны мира, и предлагаете мне не сердиться?

— А что тебя больше беспокоит? Возраст или объём работы?

— Для начала, количество людей, которые теперь захотят со мной встретиться.

— Вот поэтому у тебя и будет секретариат. Большой, хороший и очень злой. Чтобы никого лишнего не пускали.

— Да мне и прежнего хватало.

— Теперь точно не хватит, — Берия усмехнулся. — Но ты не переживай. Хороших людей подберём.

Уже к концу недели Алексей понял, что предположение Берии было совершенно справедливым.

В Совнаркоме ему выделили десять кабинетов, не считая его личного кабинета с приёмной, комнаты для совещаний и помещения для секретариата, который немедленно начал обрастать дополнительными сотрудниками. Людмила Александровна, получившая повышение и назначенная руководить новым аппаратом, сначала смотрела на штатное расписание с восторгом, но к третьему дню уже вовсю собачилась с телефонистами, требовала прислать ещё двух машинисток и составляла график приёма посетителей.

Сам Штурмин обнаружил, что количество желающих рассказать ему о великих перспективах отечественной промышленности практически неисчерпаемо. Наркоматы присылали десятки проектов, заводы требовали оборудование, причём не абы какое, а именно немецкое или японское, научные институты предлагали всякую дичь занедорого, а некоторые руководители умудрялись требовать финансирование исследований всякой бредятины, вроде концентрации солнечного луча для использования как оружия.

Первые два дня Алексей честно пытался просматривать всё самостоятельно, потом понял, что такими темпами очень скоро превратится в пациента больницы имени Кащенко и Людмила Александровна получила распоряжение немедленно прекратить эту практику.