Сталин кивнул.

— Это понятно.

— Но есть ещё одна вещь. — Алексей собрал листки в пачку. — Международный аппарат.

— Секретариат? — уточнил Молотов.

— Секретариат, комиссии, управления, экспертные группы, назовите как угодно, но это тысячи чиновников, которых формально никто из государств напрямую не контролирует. Мы привыкли, что советский чиновник работает на советское государство. Есть нарком, есть правительство, есть ответственность. А международный чиновник кому подчиняется?

— Организации, — ответил Вышинский.

— То есть фактически другим международным чиновникам. Через несколько лет этот голем начнёт жить собственной жизнью. Сам готовить повестку, сам определять, какие доклады важны, сам выбирать экспертов, сам решать, какое нарушение требует расследования, и наказания.

Маленков пожал плечами.

— Вы предлагаете направлять туда советских представителей, не являясь членом?

— А почему нет? Аккредитовать наблюдателей, договариваться по отдельным вопросам, участвовать в конференциях там, где это выгодно нам. Американские компании прекрасно работают в государствах, с которыми американское правительство не имеет союзного договора. Почему дипломатия должна быть глупее торговли?

Вышинский хотел что-то сказать, но Сталин остановил его движением руки.

— Дальше.

— Представьте обычную международную комиссию. Американцы бомбят город — комиссия пишет, что обстоятельства требуют дальнейшего изучения. Советские войска входят в приграничный район после нападения на наши заставы — комиссия через два дня обнаруживает признаки агрессии. Оба документа на официальных бланках, подписи экспертов, ссылки на международное право. Потом газеты печатают не обстоятельства дела, а заключение комиссии.

— Значит, комиссии надо контролировать, — сказал Молотов.

— Конечно. Но мы всё время возвращаемся к одному и тому же. Сначала нам предлагают вступить в организацию. Потом выясняется, что нам нужно контролировать Совет Безопасности, контролировать Генеральную Ассамблею, контролировать секретариат, проводить своих людей в комиссии, следить за финансированием, бороться за каждую формулировку и не допускать использования организации против нас. И у меня возникает простой вопрос: а зачем нам такое счастье?

Берия рассмеялся.

Молотов не улыбнулся, но возражать сразу не стал.

— Потому что без нашего участия организация окажется под полным влиянием англо-американцев.

— А с нашим участием она перестанет находиться под их влиянием?

Нарком иностранных дел помолчал.

— Не перестанет. Но нам будет проще воздействовать на её решения.

— Тогда это площадка дипломатической борьбы. Именно так к ней и надо относиться. Только наличие площадки ещё не означает, что мы обязаны признать её власть над собой.

Алексей быстро перебрал бумаги в руках.

— Теперь вот Китай.

Молотов сразу подобрался.

— Американцы предлагают предоставить Китаю место постоянного члена Совета Безопасности. Принципиальных возражений у нас пока нет.

— А какому Китаю, они не сказали? — Уточнил Алексей.

— Китайской Республике и международно признанному правительству Чан Кайши.

— А через пять лет кто будет там главным?

Молотов недовольно поджал губы.

— Алексей Иванович, международную политику нельзя строить исключительно на предположениях о государственных переворотах.

— А переворот тут ни при чём. — Алексей развёл руками. — Гражданская война уже идёт. Японцы уходят, общий противник исчезает, остаются две армии, два политических руководства и совершенно разные представления о будущем страны.

Берия кивнул.

— Мао сейчас получает большие возможности.

— Получает. Но я не уверен, что достаточные для захвата всей страны. Японцы выводят войска организованно, мы заняли Манчжурию только для безопасности собственных границ, никто не собирается передавать коммунистам всю японскую армию вместе со складами и офицерским составом. Чан Кайши сохраняет юг, крупные города, международное признание, регулярные войска и американскую поддержку, Мао — всё тоже только с нашей стороны, минус международное признание.

— Значит, война затянется? — спросил Микоян.

— Затянется обязательно. — Алексей кивнул. — Вопрос в том, как она закончится. Одним государством или разделом на север и юг.

Сталин чуть подался вперёд.

— На севере коммунисты, — продолжил Алексей. — На юге Гоминьдан. Американцы снабжают тех, мы помогаем этим. Ни нам, ни американцам после этой войны особенно не хочется собственными армиями лезть в Китай на десять лет. В итоге обе стороны достаточно сильны, чтобы не проиграть, и недостаточно сильны, чтобы победить.

— А граница? — спросил Берия.

— Где остановится фронт. Возможно по Янцзы, возможно севернее или южнее. Это сейчас вторично. Важно другое. Получатся два китайских государства, и оба объявят себя единственным законным Китаем.

Молотов понял первым.

— А место в Совете Безопасности уже принадлежит Чан Кайши.

— Совершенно верно.

— Тогда придётся менять представительство.

— А американцы скажут, что оснований нет. Международно признано прежнее правительство.

Вышинский нахмурился.

— Вопрос можно поставить на голосование.

— Вот мы опять пришли к голосованию. Кто определит, какое правительство законно? Аргентина? Гватемала? Либерия? Канада? Почему вообще судьбу представительства четырёхсот миллионов китайцев должны решать государства, находящиеся за десять тысяч километров от Китая?

Сталин несколько секунд смотрел на карту Дальнего Востока, лежавшую на краю стола.

— А если Мао всё-таки победит?

— Тогда американцы могут просто не признать новое правительство, и место Китая в Совете Безопасности останется за Чан Кайши, даже если под его властью к тому времени будут только несколько островов.

Берия хмыкнул.

— Удобный получается Китай. Территории почти нет, зато в Совете Безопасности заседает и право вето имеет.

— Именно, Лаврентий Павлович. Причём представитель Чан Кайши будет голосовать в полном соответствии с пожеланиями Вашингтона. А мы ничего не сможем сделать, пока не соберём необходимое большинство для изменения представительства.

Молотов нахмурился и сделал пометку в блокноте.

— Вопрос о порядке признания правительств придётся рассмотреть отдельно. Продолжайте, Алексей Иванович.

— Теперь посмотрим немного дальше. Колониальные империи уже трещат, а лет через двадцать от них мало что останется. На политической карте появятся десятки новых государств, каждое получит собственный голос в Генеральной Ассамблее. Но самостоятельность у большинства будет весьма условной. Одни останутся привязаны к бывшим метрополиям, другие попадут в зависимость от американских банков, третьи обратятся за помощью к нам. И начнётся обыкновенная торговля голосами. Кому кредит, кому оружие, кому помощь в удержании власти, а кому достаточно пообещать, что на его внутренние дела закроют глаза.

— Мы тоже сможем поддерживать освободившиеся государства, — заметил Микоян. — Строить предприятия, поставлять оборудование, заключать торговые договоры. Нам ведь никто не запрещает приобретать там влияние.

— Совершенно верно, Анастас Иванович. Только какое отношение всё это имеет к обеспечению мира? Вместо прежней дипломатической борьбы мы получим ту же самую борьбу, но с дополнительными расходами на содержание международного аппарата. Американцы будут собирать голоса против нас, мы против американцев, англичане постараются сохранить влияние на бывшие колонии. А когда кому-нибудь из великих держав понадобится применить силу, никакое голосование её не остановит.

Сталин усмехнулся и повернулся к Молотову.

— Выходит, Вячеслав Михайлович, нам предлагают построить ещё один Наркомат иностранных дел. Только содержать его будем сообща, а распоряжаться постараются американцы.

— Поэтому нам и необходимо участвовать в разработке устава, товарищ Сталин, — возразил Молотов, поправляя очки. — Иначе они действительно устроят всё по собственному усмотрению.