— Не совсем. Скорее, про причину нашего развода с твоей сестрой, — Володя, видимо, тоже проверяет меня на знание ситуации.

— Про ее измену? — вбрасываю ему вопрос наугад.

Пока это только мое предположение, достоверной информацией я, конечно, не владею, но...

— Ты знаешь… — выдыхает Володя и зло продолжает. — Тогда и я не буду ходить вокруг да около. Время — деньги, как говорят деловые люди. Аглая мне такую свинью подложила! И здесь не только сам факт ее измены. Знаешь, где эти влюбленные голубки регулярно встречались?! В гостинице моих конкурентов. В “Звезде”. Других же мест у нас в городе нет! А Плехановы, конечно, не смогли себе отказать в удовольствии, чтобы не ткнуть меня носом в это дерьмо. Представляешь, какой у меня был вид, когда мне старший Плеханов с улыбочкой и сочувствием принес в кабинет флешку с записями с камер наблюдения и не только. Фойе, коридор, номера… Теперь про мои ветвистые рога только ленивый не шутит в нашем кругу.

К сожалению, все так, как я и подумала, увидев Аглаю и Эдика на родительской кухне. Они любовники. Со стажем. И то, с чем я столкнулась сегодня, вовсе не было разовой акцией, нет.

Сколько же длится их связь? Хотя какая мне теперь разница.

И после рассказа Владимира становится понятным все, о чем умолчала Аглая в нашем пятничном разговоре об их расставании.

Голой и босой отправил ее муж из их брака. Ага. Только вот у них в брачном договоре, если мне не изменяет память, сразу был пункт об изменах. И Володя всегда говорил, что может простить Аглае многое, но только не это. Поэтому ее адюльтер с моим мужем изначально был безумством. Ну, или большой любовью, как она сказала. Хотя… Володя ведь так и не назвал мне имя любовника своей жены.

— А встречалась Аглая с Широниным? — задаю вопрос в лоб, называя своего мужа по фамилии. — Да?

— Да, — с неудовольствием крякает он. — С твоим Эдиком она встречалась. Это же двойное свинство, Тома! Кувыркаться с мужем родной сестры!!!

— Она мне не сестра, — поправляю его.

Считаю, что после сегодняшних слов Аглаи имею полное право это сделать. Первый раз в жизни.

— Ну да, знаю, — он со мной соглашается, но как-то скептически, без энтузиазма. — И ведь как они нам всем головы дурили, что не переваривают друг друга?! Как она мне пела в уши, какой муж у тебя идиот, как тебе не повезло! И твой, наверное, тоже тебе лапшу навешивал, да?

— Было дело, — подтверждаю его догадку. — Я была уверена, что она его неимоверно раздражает.

— И что ты теперь будешь делать, Том? Простишь своего благоверного? — интересуется Володя. — Примешь его после Аглаи?

— Нет, — категорически отвергаю такое развитие событий. — Будем разводиться. А ты?

— И я, — он устало вздыхает. — Мои адвокаты уже работают по этому вопросу. Кстати, если тебе надо, могу свести с хорошими спецами. Помогу, как товарищу по несчастью. И записи с камер могу тебе хоть сейчас дать. Там сразу суду все понятно будет.

— Спасибо, Вов. Адвоката мне вроде уже пообещали найти. А за записи буду благодарна, — лишними они точно не будут.

— А кто тебе пообещал с адвокатом помочь, если не секрет? — мне показалось, или в голосе Володи и правда звучат ревностные нотки? Переживает, что кто-то его опередил?

— Миша Карпов, — и лишь сказав, понимаю, что они, скорее всего, не знакомы друг с другом, поэтому сразу добавляю: — Ты его, наверное, не знаешь.

— Мишаня?! Как это я его не знаю?! — начинает возмущаться Володя, будто я поставила под сомнение что-то очень важное для него. — Очень даже знаю. Крутой перец! Он слов на ветер не бросает. Но, если что, обращайся, Том, я тебе всегда помогу.

На этом мы с ним прощаемся.

Вот теперь я готова к разговору с почти бывшим мужем. Главное, не расклеиться до его прихода.

Нервы как натянутая струна. Хуже нет, чем ждать чьего-то появления. Ждать и одновременно не желать его видеть.

Но наконец он появляется.

— Тома, я хочу тебе сказать. Это было только… — браво начинает Эдик, едва зайдя в нашу комнату, но я резко обрываю его:

— Нет!

Видимо, он подготовил целую речь, оправдательную или объяснительную, вот только я не намерена ее слушать. Зачем? Какой в этом смысл?

Что-то изменится от его слов?

Его предательство исчезнет? Растворится?

Мне станет легче?

Не станет. А, зная Эдика, я уверена, что он всеми способами попытается сделать меня соучастницей своей измены, возложить вину на нас двоих или даже переложить ее на меня одну, заявив:

“Тома, ты сама во всем виновата!”

Нет, пусть избавит меня от своей речи. Тем более, он уже начинает ее со лжи.

— Нет. Я не хочу тебя слушать, — хрипло выдыхаю сорванным голосом. — Давай без скандала. Просто собери свои вещи и уходи! Постарайся все забрать за один раз. И не забудь оставить мне ключи от квартиры.

Мы живем в квартире папиных родителей, и разделу при разводе она не подлежит. Машина, счета, на которых далеко не миллионы — да, делятся, а эта квартира — нет.

И Эдик не спорит со мной. Понимает, что я права. Он лишь опускает голову и начинает спешно утрамбовывать вещи в чемоданы, пакеты и какие-то коробки, чудом оказавшиеся в нашей кладовке. А потом долго ходит из комнаты в комнату, то ли проверяя, все ли он забрал, то ли прощаясь с нашим семейным гнездышком.

— На развод я подам сама. Проконсультируюсь с юристами, как это лучше сделать, — сообщаю о своем решении, когда Эдик поднимается за последними коробками.

Он никак не комментирует услышанное, зато делает ответный ход.

— Раз ты остаешься здесь, то я забираю машину. Думаю, это по справедливости.

Черта с два я вижу в этом хоть толику справедливости, но пока не возражаю, просто хочу, чтобы он поскорее свалил! Все равно последнее слово останется за судом.

Так в итоге и происходит.

Больше всего меня в сложившейся ситуации тревожат родители.

Как им сказать? Как объяснить?

Одно дело — узнать, что твой зять изменяет дочери с кем-то на стороне. Однозначно, это подло и мерзко! Но… когда он все это проделывает вместе с другой твоей кровиночкой… Какими словами назвать это?

Как понять?

Как жить после такого предательства?

Делать вид, что ничего не случилось?

Это невозможно.

Волей-неволей маме и папе придется делать выбор между нами. Между мной и Аглаей. Потому что я не прощу предательства сестре — надо бы отвыкать называть ее сестрой даже мысленно, она дочь моей сестры, подлая и лживая дрянь, а не родная мне, — и общаться с ней, как раньше, не собираюсь. Для меня ее больше не существует.

И ее, и Эдика.

Но что родители смогут так же вычеркнуть ее из своей жизни, я не уверена. Ведь она — единственное, что осталось им от старшей дочери, и они воспитали ее тоже как дочь. Это трудный выбор.

Как же больно от всего этого! Дни идут, почти две недели, а легче не становится.

Как все сложно!

Но сейчас я хочу только одного, чтобы родители до своего возвращения из санатория ничего не узнали про случившееся. Чтобы Аглая им не ляпнула про наши новости вскользь по телефону, а потом не смотрела вокруг испуганными глазами. Как она это умеет и частенько практикует.

И каждый мой разговор с мамой сейчас напоминает осторожную прогулку по минному полю. Десять раз теперь думаю, прежде чем что-то ей сказать.

— Что-то ты грустная, дочь? — волнуется мама во время нашего очередного разговора.

— Работы много. Ты же знаешь — у меня новая должность, нагрузка сумасшедшая, во все нужно вникнуть, — отмазка так себе, но на маму она действует.

— Ты уж там сильно не усердствуй, Томочка, — наставляет она меня. — Работа, конечно, важна, но семья для женщины — важнее. Работу при желании всегда можно поменять, а вот семья — это уже навеки вечные.

Так легко, одной фразой, мама без ножа вскрывает мне грудную клетку. Навеки вечные! Ха-ха!

Как же она будет разочарована своими девочками, когда все узнает.