И теперь при каждом нашем телефонном разговоре мама убеждает меня, требует, просит — “Вы должны помириться, Томочка! Вы с Аглаей должны…”

И спектр ее аргументов в пользу этого требования расширяется с каждым разом — здесь и пресловутое “что люди скажут?”, и сакраментальное “как мне дальше жить?”, и традиционное “вы же сестры!” — и все это смешивается в одну кучу и больно бьет поддых. Меня.

Я не хочу разбираться в причинах, почему мама это делает. Это бессмысленно. Да и она уже не свернет с выбранной колеи. И, конечно, мне очень обидно, что мой самый родной человек так быстро переобулся в воздухе, буквально за пару недель.

Больно.

И мне сейчас трудно оценить, что на самом деле для меня является бОльшим ударом — измена Эдика, предательство Аглаи или такое вот миротворческое поведение мамы.

И, к сожалению, обсудить происходящее мне не с кем, ведь дело касается самых близких для меня людей. А сор из своей избы не выносят, да?

Хорошо хоть папа не поддерживает мирные инициативы мамы. Держится. Неделю. Вторую. Третью.

Но срок маминого юбилея неминуемо приближается, и папа все-таки приезжает ко мне домой для разговора.

— Тома, у меня у самого эта ситуация вот где сидит, — и он характерным жестом проводит ребром ладони себе по горлу. — Но ты же понимаешь — шестьдесят пять лет, кафе, тамада, родственники и все такое… Для мамы это очень важно. И вы с Аглаей обязательно должны там быть. Обе. Это даже не обсуждается, дочь.

— Должны? — мой голос ломается, но я аккуратно ставлю чайную чашку на блюдце. — Обе?

А в висках стучит: “И ты, Брут? И ты?” Ненадолго же тебя хватило, папа.

— Тома, тому, что сделала Аглая, прощения нет, — папа решительным жестом отодвигает от себя по столу чайную пару и тяжело вздыхает. — И я не прошу тебя ее простить, но прошу прийти на праздник матери. Пожалуйста. Ради нее. Ради меня.

В глубине души я с самого начала была уверена, что папа в этой ситуации выберет маму. Как обычно. Он всегда делает такой выбор, даже если с ней не согласен. Наверное, в этом и есть любовь, когда ты наступаешь на горло собственной песне и выбираешь то, что хочет другой человек. Или это та самая мудрость, которая приходит лишь с долгими годами счастливой супружеской жизни? Умение находить компромиссы.

А, может быть, все намного проще? Мой папа хороший и честный человек, но подкаблучник? Нужно это признать и смириться.

Вот только смириться-то я и не могу! Ни с его позицией, ни с тем, что мне так настойчиво навязывают.

— Папа, как ты себе это представляешь? Я их видеть не могу. Ни Аглаю, ни Эдика, — это какие же нервы нужно иметь, чтобы как ни в чем не бывало общаться с этой парочкой и делать вид, что ничего экстраординарного у нас не произошло?!

Я такими не обладаю. И не жалею об этом.

— Тома, я не заставляю тебя мириться сестрой. Понимаю, что это из области фантастики, и мать просит у тебя невозможного. Тут я тебя понимаю и полностью на твоей стороне. Но для маминого юбилея сделай исключение. Не надо там целоваться с Аглаей в десна, но нужно обойтись без скандала! Придешь, поздравишь маму, посидишь за столом пару часиков и уйдешь — в этом же нет ничего сложного!

Такое ощущение, что мы и с папой теперь разговариваем на разных языках. Вроде, и понимает он меня, и сочувствует, и поддерживает, а такое предлагает…

— Тома, я тебе обещаю, если ты это сделаешь, я больше тебя ни о чем просить не буду, — папа озвучивает свой последний козырь. — Один раз, дочь. Ради мамы!

Да сколько же можно?! Я не хочу!

После каждого разговора с мамой я и так чувствую себя как человек, которого переехал поезд, но, по какой-то случайности, он остался жив и теперь мучается. Вот это ее ежедневное капанье не проходит бесследно — и ко мне снова вернулись бессонные ночи, и, казалось бы, уже выплаканные слезы.

Себе-то я могу признаться, как меня это все достало! И самое ужасное, что я не вижу выхода из этого лабиринта. И пусть простит меня папа, не верю я в его “единственный или последний раз”.

Если честно, я готова вообще пропустить этот праздник. Лучше так, чем усердно изображать перед гостями, что в нашей семье царят мир, лад и согласие. Ни капли не сомневаюсь, что все приглашенные в курсе нашей истории, и любое мое слово или действие будет рассматриваться ими под микроскопом.

— Скажи, что ты придешь, Тома. Дай слово! — папа продолжает методично загонять меня в угол, последовательно надавливая на все известные ему мои болевые точки.

— Папа!.. — а я продолжаю отчаянно сопротивляться. — Это жестоко! В конце концов, я пострадавшая сторона. Я! А вы…

— Тома, я с этим не спорю. Аглая в корне не права. Но ты будь мудрее и взрослее. Все уже случилось. Теперь нужно жить дальше. Жить, понимаешь?!

— А я и живу! И работаю, — так и хочется добавить — “в отличие от вашей Аглаи”. — Я же не впадаю в депрессию, не спиваюсь, не бегаю по мужикам. Я…

Обидно и горько говорить об этом с папой. И как же несправедливо то, что я слышу от них с мамой в свой адрес сейчас.

— Дочь! — папа через стол тянет ко мне руки и обхватывает мои пальцы своими ладонями. — Пообещай мне.

Он смотрит пытливо, в его глазах мольба, и я вздыхаю:

— Я подумаю, пап, — это единственное, что я могу ему пообещать.

— Ну, хоть так, — он криво улыбается.

Времени до юбилея остается всего ничего. Но для меня эти дни тянутся как резиновые. Я так и не знаю, что мне делать. Кажется, сейчас именно та ситуация, про которую коучи говорят “выбор без выбора”.

Пойти на праздник и проявить уважение и любовь к родителям?

Или это будет свидетельство моей слабости и подтверждение, что я тряпка и мной можно манипулировать?

Гордо прийти красивой и улыбающейся и показать, что мне все нипочем? А смогу ли я? Выдержу, когда рядом со мной будет Аглая?

Я не могу принять решение до последнего дня, считая правильным то одно, то другое. И лишь накануне праздника понимаю, что пойду на него, что докажу всем — мне нечего стыдиться. Да, именно так. Я не собираюсь прятаться от людей.

И лучшая версия меня отправляется в кафе. Прическа, платье, макияж — такой красивой, мне кажется, я не была, никогда, даже на своей свадьбе. Меня, конечно, потряхивает от нервов, но я надеюсь, что внешне этого совершенно не заметно.

В кафе все как обычно: улыбки, объятия, разговоры. Родители. Их друзья. Соседи. Коллеги. С кем-то из них я встречалась не так давно, кого-то долго не видела.

Незаметно оглядываю украшенный зал. И не вижу Аглаю.

Неужели она не пришла? Совесть проснулась?..

Но мама выглядит уж очень довольной для той, которая требовала присутствия нас обеих. Смеется. Светится радостью. Значит, еще явится.

— Что-то Аглашу не видно? — наконец интересуется у родителей кто-то из гостей. И я внутренне собираюсь. — Опаздывает?

— Нет, — счастливо улыбается мама. — Ее сегодня не будет.

Замираю, опешив. Как это? А зачем тогда меня столько прессовали, если она не собиралась приходить? И почему мама такая довольная?

— У нас такая радость!..

Как же мне сейчас хочется оказаться где-то далеко-далеко отсюда. От этого города. И от своей любящей семьи.

Но я сохраняю лицо и даже стоически удерживаю на нем улыбку, когда мама оповещает всех приглашенных о беременности Аглаи.

— Правнук! Вы представляете, у нас с Олегом будет правнук! — даже без комментариев понятно, что это лучший подарок на ее день рождения. — Аглаю положили на несколько дней в больницу, врачи хотят подстраховаться. Но все равно мы так рады…

— Поздравляем! — звучит вразнобой со всех сторон. — Поздравляем!

И папа вроде доволен, тоже улыбается. Вот только его глаза…

Они будто живут отдельной жизнью и торопливо ищут кого-то среди гостей. А потом натыкаются на меня, и что-то в них меняется. На мгновение. На очень короткий миг. И это вижу только я.

Что это? Чувство вины? Или стыда?