— Сложностей, конечно, хватало. Особенно после моего развода, — откровенничает со мной Мишка.

— Я не знала, что ты был женат, — честно признаюсь ему. Нежданчик, как говорится!

— Об этом почти никто не знает. Мы недолго были вместе. Поняли, что ошиблись, и не стали дальше усугублять, — спокойно объясняет Мишка. — Но для меня это стало мощным стимулом двигаться вперед.

— А сейчас ты не жалеешь, что развелся? — вторгаюсь я на запретную территорию.

Но Мишка уже прошел через то, что мне еще только предстоит испытать. И мне важно услышать от него правду.

— Нет, Царица, — он снова становится серьезным. — И ты жалеть не будешь — поверь мне!

И вроде бы то, что Мишка говорит, созвучно со словами Эдика, сказанными недавно во дворе родительского дома, вот только воспринимаю я это совершенно по-другому. То ли потому, что за сегодняшними словами стоит его собственный пережитый опыт, то ли потому, что Мишке я сейчас верю больше, чем бывшему мужу, то ли просто он умеет убеждать.

И я благодарна, что Мишка не лезет мне в душу, не ковыряется в еще не затянувшейся ране, а просто протягивает мне спасательный круг. Вовремя. Чтобы я удержалась на плаву и не пошла ко дну.

А жизнь продолжается.

И как-то быстро и незаметно я доживаю до развода с Эдиком, который, скажем так, проходит без фатальных для меня последствий. И без моего участия.

После общего разговора в квартире родителей с Аглаей мы не общаемся. Совсем. Она несколько раз набирает меня, но разговаривать с племянницей у меня нет никакого желания. А ей, к счастью, хватает ума это понять и не звонить мне с чужих телефонных номеров.

И чтобы не встречаться с Аглаей, пока лето, я езжу к родителям на дачу. Знаю, что ее там точно не будет, не любит она это место — “пахать я не нанималась”.

— Томочка, что-то ты похудела, — мама мягко проводит рукой по моей спине. — Вон, как косточки торчат. Ешь, дочка!

И придвигает поближе ко мне тарелку с ее фирменным рыбным пирогом.

— Вот, и Аглая тоже худая стала, как щепка, — и тут же прикусывает язык под строгим папиным взглядом.

Знаю, что в тот раз чай с тортиком они вчетвером так и не попили.

Вместо чаепития папа спустил Эдика с лестницы, и тот потом долго светил поставленным ему под глазом фонарем. И, зная папин характер, Эдик еще легко отделался.

А Аглае родители поставили жесткое условие — выгонять ее из родительского дома никто не будет, в этой квартире у каждой из нас есть доля и право на проживание, но и Эдика там быть не должно ни при каких обстоятельствах, привечать его никто не собирается.

— Хватит того, что на улицу теперь стыдно выйти! — ругался папа. — Позорище! И не нужно меня успокаивать!

— Можно подумать, мы одни такие, — возмущалась, протестуя, Аглая. — Что, мы с Эдиком не имеем права на счастье?

А мама хваталась за сердце:

— Счастье на чужом несчастье? Аглаша!..

Это мне уже потом рассказывал папа, объясняя их с мамой решение.

— Ты пойми, Том, мать переживает и за тебя, и за Аглаю. Только-только она пролечилась, а здесь такое… Я больше всего за мать боюсь, дочь, — вздыхает папа, когда мама выходит в огород за укропом к окрошке, а мы с ним остаемся в доме вдвоем.

И я его понимаю. Я сама боюсь за мамино здоровье. Поэтому и приезжаю к ним сюда, на дачу, чтобы хотя бы временно избежать новых стычек и конфликтов с Аглаей.

— Пап, давай я маму запишу на консультацию к кардиологу, — что я еще могу предложить в этой ситуации?

— Не пойдет она, — папа машет рукой. — Я уже ей предлагал. Отказывается. Да и чем ей поможет врач, когда сердце и душа разбиты вдребезги? Такое несчастье…

И мучительно все сжимается внутри.

От собственного бессилия.

От невозможности что-либо изменить.

От того, как нежданно-негаданно мы с родителями попали в эту дикую ситуацию.

— Тебе ведь тоже тяжело, дочка, — папа сам смущается от своей нежности. — Как ты справляешься?

— Нормально, пап. Мне повезло, — и тут же хмыкаю, а уместно ли здесь это слово? — Адвокат все вопросы взял на себя.

Я и раньше папе говорила об этом, и сейчас повторяю.

— И с судом повезло, — робко улыбается он, словно тоже не знает, а можно ли ему?

Не обидит он этим меня?

— Ага. И с ним тоже, — улыбаюсь в ответ.

Суд решил, что деньги и машину мы с Эдиком поделим пополам, а квартира, естественно, разделу не подлежит. И никакие ссылки бывшего мужа на высшую справедливость ему не помогли.

— Я так и понял. Аглая возмущалась, когда с кем-то по телефону говорила. Наверное, со своим саврадымом, — папа хмурится.

А моя улыбка становится еще шире. Точное значение этого смешного слова я не знаю, но папа всегда использует его, когда говорит о ком-то ненадежном, неприятном, вызывающим у него отрицательные эмоции.

— Ну, не все коту Масленица, — вскользь замечаю я, и мы прекращаем этот разговор, потому что возвращается мама.

Но когда я навещаю родителей в следующие выходные, сразу обращаю внимание на заплаканные глаза мамы и озабоченный папин вид.

— Что случилось? Мам, ты плохо себя чувствуешь?

— Да! Я плохо себя чувствую! — с непонятным вызовом отвечает она мне, и пока я пытаюсь понять, что происходит, продолжает сквозь слезы. — А как я еще могу себя чувствовать, когда две мои кровиночки стали врагами друг другу? Не общаются! Не разговаривают! Я, что, должна радоваться этому?

От неожиданности я плюхаюсь на деревянную лавку, стоящую на веранде.

Здрасьте, приехали!

Папа виновато отводит взгляд в сторону. Видно, что ему неприятно, но и маму он не останавливает.

— Мама, ты чего это? — она нас решила помирить с Аглаей, что ли? Любой ценой?

А как еще можно оценить этот ее выпад в мою сторону?

Неужели Аглае удалось как-то повлиять на маму, и она пошла ей на уступки?

— Ничего, Тома, ни-че-го! — все так же вызывающе продолжает говорить со мной мама. — Вот будут у тебя свои дети, вот тогда ты меня поймешь! Каково это, когда двух твоих детей мир не берет! Да каждая ваша ссора разрывает мне сердце пополам!

Стоп! Мне не послышалось?

Зря я, наверное, приехала сегодня сюда. Хотела и сама отдохнуть, и помочь родителям, а пока только нервирую ее и нервничаю сама. Да и папа долго не продержится с таким маминым настроем.

А упоминание про детей попадает прямо по больному месту. Моему больному месту. И от этого становится еще горше.

Какая муха ее укусила? Кто или что ее так спровоцировало?

— Гала, успокойся! Тебе нельзя волноваться, — наконец вмешивается в наш диалог папа.

— Ты это скажи нашим девочкам, Олег! Им скажи, что мне нельзя волноваться, — мама не сдается.

Вот это чудненько!

Вот это замечательно!

Нас с Аглаей снова сравняли под одну гребенку, словно в случившейся измене, в ее предательстве виноваты мы обе. Не она одна, не она вместе с Эдиком, а мы с ней, обе.

Как так? Ну как?!

Обидно так, что впору самой заплакать. Или вскочить и убежать, ничего никому не объясняя и не выясняя.

Но поплачу я потом, наедине с собой, а разобраться в том, что за цирк здесь происходит, нужно сейчас.

— Гала! — прикрикивает папа. — Ну, что ты разошлась? Успокойся!

— Не могу, — всхлипывает мама. — Не могу я успокоиться, Олег! Как представлю свой день рождения, а девочек мои-и-их на нем не буде-е-ет!

Так вот к чему все это было. И все становится ясным, как по щелчку пальцев.

Мамин день рождения будет лишь через полтора месяца, но она уже заранее начала к нему психологическую подготовку, чтобы добиться своего.

— Тома, вам нужно помириться с Аглашей!

Что и требовалось доказать.

Конечно, ни с кем мириться я не собираюсь. Но и спорить с мамой на эту тему у меня нет никаких сил. Она, если чего-то очень сильно хочет, если считает, что права в каком-то вопросе — прет буром, без остановки, пока не добивается своего. Любой ценой.