Телефонный разговор с Вовкой особо ничего не проясняет ни про Мишиного ребенка, ни про Аглаю. Про нее он категорически отказывается говорить и лишь злобно рычит, что его бывшая жена в очередной раз ему испортила жизнь, и он ей этого никогда не простит. А про якобы Мишиного ребенка Вовка больше стебется, но в конце концов твердо заверяет меня, что ни брачных, ни внебрачных детей у Мишки нет и никогда не было.

Вот только с моим бэкграундом слепо доверять словам мужчин как-то не очень получается, хотелось бы получить достоверные доказательства.

Да и убеждена я, что решать такие вопросы в паре нужно только двоим и в честном, откровенном разговоре, без привлечения третьих лиц.

И лишь после отключения вызова вспоминаю, что так и не рассказала Вовке про соседку. Илина улетела в свою первую командировку, так совпало, в мой бывший филиал в нашем городе и собиралась остановиться как раз в одной из Вовкиных гостиниц. Вот я и хотела его попросить, чтобы он ненавязчиво присмотрел за ней — вдруг приставать кто начнет из постояльцев. Она у нас девушка видная, огненная. Но теперь уже нет смысла ему перезванивать — завтра-послезавтра Илина должна вернуться в Москву.

— Тома, к тебе пришли, — Соня осторожно заглядывает ко мне в комнату ни свет ни заря на следующее утро.

Я почти не спала ночью, поэтому пока не тороплюсь вставать и еще валяюсь в постели в полудреме.

— Кто? — вопрос, конечно, риторический. В глубине души я знаю на него ответ. Мне нужно от нее лишь формальное подтверждение. — Миша?

— Миша, — кивает Соня и поспешно ретируется.

А вот Миша, наоборот, шумно врывается в комнату и, недолго думая, усаживается на пол рядом с моей кроватью.

— Тома! Томочка! — сграбастывает своими ручищами мои ладошки и начинает перебирать пальчики. — Ты же не поверила в эти сказки?

О, похоже, верный друг Вовка не терял ночью времени даром, и Миша приехал ко мне в такую рань во всеоружии.

И пока я собираюсь с мыслями, Миша вдруг делает свои выводы из моего молчания. И мрачнеет.

— Или поверила? Скажи честно, Том! — и сильно сжимает мои пальцы.

— Честно?! — пытаюсь освободить руки из его захвата, но безуспешно. Миша лишь чуть ослабляет давление. — Сначала я была в шоке, когда услышала. А потом… Ты не мог так поступить, Миша, ни с беременной женщиной, ни со своим ребенком. По крайней мере, тот Миша, которого я знаю, не мог это сделать.

— Тома! — его губы нежно касаются моих пальцев, каждого, по очереди. — Томочка… Я, когда узнал про россказни Ольги, до жути разозлился на нее. У нас никогда и ничего не было с ней, ни раньше, ни сейчас. А она меня как сопляка малолетнего полощет по всему городу. Я хотел сначала сам со всем разобраться, а потом уже тебе рассказать. А меня вот, видишь, опередили добрые люди.

Да, опередили. Еще и так все преподнесли красиво и однозначно, чтобы у меня никаких других вариантов не осталось. Специально это было сделано или случайно так получилось — кто теперь разберет. Но будем считать, что первую проверку в отношениях мы с Мишей прошли.

— Миша, тест… — чтобы положить конец этим слухам и обелить его имя, нужно иметь официальный документ с печатями, подтверждающий неотцовство Миши.

Иначе в любой момент сможет сработать мина замедленного действия — “то ли он украл, то ли у него украли, а осадочек остался” — и тогда точно пострадает и Мишина репутация, и его бизнес. Может на это и был расчет, если Ольга хотела отомстить ему за равнодушие к ее персоне. Но почему она решила, что ей все сойдет с рук и обойдется без последствий — вот это для меня загадка.

Миша морщится — и тема для него неприятная, и говорить ему об этом, наверное, не очень хочется — но все же объясняет.

мЕсть тест. Но не мой, а настоящего отца этого ребенка, — громко вздыхает. — Когда только все началось, я через Вовку нанял частного детектива, хорошего спеца. Он и парня этого нашел, который отец, и все доказательства собрал, хоть в суд иди. Я тебе потом покажу, там бумаг набралась целая папка. Так-то мы втроем быстро разобрались в этой ситуацией. Единственное, где я лопухнулся — это что тебе сразу все не рассказал. Мой прокол. И мое счастье, что ты меня хорошо знаешь и не поверила в эту муть.

Да, хорошо, что не поверила. Не повелась на эмоции, а вовремя включила логику и мозги. А иначе… Иначе это Бог знает, к чему это могло привести.

Интересно, если частный детектив работал по делу Ольги, может, он и про Аглаю что-нибудь знает? Где она? Что с ней? Все-таки подружки, если верить папиным словам.

Но всматриваюсь в Мишины глаза и понимаю, что не хочу его об этом спрашивать, где бы моя сестра-племянница ни была и что бы ни делала. Не хо-чу!

Я не буду тащить в наши отношения грязь из прошлого, слишком дорого и долго ее потом вычищать.

— Том, я, как пацан, испугался, что опоздал. Что не смогу тебе ничего объяснить. Что ты не станешь меня слушать. Еле-еле до утра дожил, — сбивчиво говорит Миша. — Как представил, что ты…

— Миша, просто не скрывай больше от меня то, что касается нас двоих, — прошу его. — Пожалуйста. Вдвоем мы с тобой справимся, выгребем, а поодиночке — нет.

— Обещаю, Том, — и Миша снова сжимает мои ладошки, словно боится выпустить меня из своих рук.

— Мы с папой не приедем к тебе на свадьбу, — сообщает по телефону мама за две недели до церемонии. — Мне врачи запретили перелет, а он без меня не поедет.

Молчу.

Сказать ей, что в Москву можно приехать на поезде, а не обязательно лететь самолетом?

А зачем?

Человек уже принял решение. Зачем его переубеждать? Даже если это твой самый родной человек — мама.

Тем более, когда врачи ей ничего не запрещали. Это я знаю точно.

— Хорошо, — произношу ровным тоном, который дается мне с трудом, несмотря на то, что нечто подобное я предполагала и даже предупреждала об этом Мишу.

И все же до последнего надеялась, что папа сам подведет меня к жениху и передаст ему из рук в руки. Ну, а если нет, что ж, внесем изменения в сценарий свадьбы. Ничего страшного!

— Хорошо? — возмущается мама. — Как-то это не по-человечески, Том. Приехали бы сюда и здесь расписались. Зачем вам эта Москва?

— Мама, мы здесь живем, и нам с Мишей так удобно, — не ведусь на ее эмоции и не уговариваю, потому что знаю настоящую причину ее нежелания ехать.

Мама не хочет оставлять без присмотра Олежку. И хотя он уже не младенец, и у него есть заботливый отец и квалифицированная няня, но вот так бывает — находиться рядом с правнуком в этот день для нее важнее, чем присутствовать на свадьбе дочери.

Горько ли мне от этого? Больно?

И да, и нет.

Это как послеоперационный шрам или рубец, пока заживает, болит, а потом все — ты его уже не чувствуешь и не замечаешь, и лишь иногда вспоминаешь, когда он разноется на непогоду и напомнит о себе.

Вот так и у меня душа болела после двойного, нет, даже тройного предательства близких людей. А сейчас уже нет. Но иногда во время разговора с мамой появляются фантомные боли, а потом исчезают. Жизнь продолжается.

Я, как взрослый человек, приняла мамину позицию, без истерик и требований любить меня.

И сделала свой выбор.

Я отвечаю за себя и свои действия. Другие люди пусть делают, что хотят, а я буду поступать правильно.

Родители остаются родителями, и я по мере возможностей выполняю свой дочерний долг так, как его понимаю и считаю нужным. Не прерываю с ними общение, хотя созваниваемся мы все так же редко, и больше с папой, чем с мамой. Держу на контроле вопросы их здоровья. Но больше ни во что не вмешиваюсь. Особенно в те вопросы и проблемы, которые касаются Аглаи, Олежки и Эдика.

— Ну, как знаете, Том, — мама даже не пытается скрыть, как она недовольна мной.

Прощается, прекращая разговор, и наверное, не услышав от меня желаемого.

А я? А я сказала ей все, что хотела. И если мама разочарована, это не моя вина.