Ситуация, конечно, сама по себе дно. Но если эти двое не знали о моем приезде сюда — это просто дно. А вот если знали, то это уже не дно, а днище. Неописуемое.

— Нет, — Аглая качает головой. — Я с мамой про цветы не разговаривала.

Легче ли мне становится после ее ответа? Нет, ни капельки.

Как может быть легко, когда тебя только что придавило могильной плитой, раздавило гранитным надгробием? Раздробило все косточки и вывернуло жилы?

Когда тебя предали те, кому ты доверял больше всех в мире?

— Как вы могли? — и это даже не вопрос.

Как-то смогли, и ничего их не остановило. Ни наш брак, ни наше родство. И никто не остановил. Ни я, ни Владимир.

Почему-то теперь я думаю, что и с Володей все было не так просто. Не на пустом месте он принял такое решение в пятницу. И не зря Аглая была так настроена против моего разговора с ним.

— Ой, вот только не надо… — Аглая по привычке надувает губы. — А может у нас с Эдичкой любовь?!

Больно.

Хотя еще секунду назад мне казалось, что больнее быть не может. Я ошибалась.

— Так может? Или любовь? — и смотрю я сейчас на Эдика.

А он опускает глаза и молчит. Да уж, бравый герой-любовник…

— Конечно, лю-ю-бо-овь! — не теряется Аглая. — А ты как думала?

— А я никак не думала, — отрезаю, стреляя в нее глазами. — Я о семье своей думала и о муже. А ты… Мы ведь сестры…

От обиды у меня слезятся глаза, горят щеки и дрожат руки.

— Ну, если уж начистоту… Какая ты мне сестра? — гаденько ухмыляется Аглая.

— Ну какая ты мне сестра, а? — Аглая зло усмехается. — Что ты молчишь-то, Тома?

А я молчу, потому что она права. Сестра она мне никакая. И не потому, что предала, а по факту.

Сестра у меня была одна. Старшая. Света. А Аглая — ее дочь, то есть мне она племянница.

Так получилось, что мама родила нас со Светой с разницей почти в семнадцать лет. В одной семье были и ранний ребенок, и поздний. И поэтому я всего лишь на три года старше своей племянницы.

К сожалению, я уже плохо помню Свету. И по чуть-чуть дополняю ее образ, оставшийся в детской памяти, по старым фотографиям и сохранившимся семейным видео.

Помню, что моя старшая сестра была красавицей. И очень доброй. И веселой. И ее смех звенел как хрустальный колокольчик.

А еще помню, какие у них с Олегом были красивые синие спортивные рюкзаки и ярко-оранжевая огромная палатка.

— Нравится, Тамара? — улыбается Олег, заметив, как я внимательно рассматриваю их снаряжение, подготовленное для похода.

— Да, — шепчу в восхищении и от увиденного, и от того, что он обратился ко мне по-взрослому.

— Вот немного подрастешь, и мы тебя с собой возьмем на сплав, — обещает Света. — Хочешь?

А у меня от радости спирает дыхание, и в ответ я только киваю головой несколько раз подряд. Меня! Возьмут! С собой!

И мне в память врезалось, как светились счастьем Света с Олегом перед своим отъездом на Алтай. Все в нетерпении, в предвкушении первого сплава с друзьями после длительного перерыва из-за рождения Аглаи.

— Мы вернемся через две недели, — обнимает меня Света. — И я привезу тебе большую-большую куклу. Тебе и Аглаше.

И я снова замираю от восторга. Большая кукла! Это же моя мечта.

— А пока Аглаша погостит у вас до нашего возвращения. Ты же будешь с ней играть, Томочка?

И я снова радостно киваю. Конечно, буду. Она же маленькая.

А потом я машу, машу им рукой из окна, когда Света с Олегом, перед тем как сесть в такси, поднимают глаза на наш второй этаж.

И считаю дни до их возвращения, каждый вечер вместе с Аглаей вычеркивая красным карандашом очередные цифры в настенном календаре.

Вот только… не появилась у меня большая кукла. А родители у Аглаи погибли.

Света с Олегом не вернулись с того майского сплава. Слишком сложным оказался маршрут, слишком большая вода, слишком крутые пороги.

Мне тогда было пять лет, а Аглае еще не исполнилось и двух.

Но я навсегда запомнила вздрагивающие плечи отвернувшегося от нас отца, заплаканные, с лопнувшими капиллярами глаза мамы и горький аромат острого страха, тоскливой безнадежности и безвозвратной утраты, поселившийся в нашем доме в те дни. Нет, при нас с Аглаей ничего не обсуждалось, взрослые о несчастье говорили тихо или шепотом, но мое маленькое сердце сжималось от непонимания происходящего и осознания неотвратимой беды, и желания защитить. Ее. Аглаю.

Естественно, после гибели Светы и Олега она осталась с нами. Родители оформили все необходимые документы, в которых изменилась только фамилия, потому что папа и его зять были тезками, и отчество осталось прежним.

А через время следом за мной, подражая во всем, Аглая тоже начала называть моих родителей мама и папа. Потом мы переехали в эту квартиру, потому что в старой родителям было невыносимо находиться, там все им напоминало о Свете.

И так получилось, что с самого раннего детства мы с Аглаей росли как сестры. Родители не делали между нами различий. Никаких и ни в чем.

И везде — и во дворе, и в школе — ни у кого и никогда не возникало вопросов, все были уверены, что мы родные сестры. А мы всегда соглашались с этим, чтобы никому ничего не объяснять и не касаться всуе болезненной для нас темы. И даже мысленно я называла ее сестрой, хотя, конечно, помнила, что это не совсем так.

Воспоминания как вспышки появляются из глубин моей памяти и тут же гаснут, еще больше усиливая мою боль от предательства.

— Я всегда считала тебя сестрой, Аглая, — не отвожу взгляд от них с Эдиком. — Не знаю, как ты… А я — да, считала.

— А я — нет, — тут же открещивается от меня Аглая. — Поэтому все твои претензии — тьфу! Мы с тобой не сестры, как бы мне это ни пытались внушить.

Вот оно как…

Ну, не сестры так не сестры. Доказывать обратное я не стану. Тем более, в этой ситуации. Все равно как раньше уже не будет. Никогда.

А вот за родителей становится горько. И очень обидно. Они в Аглаю вложили и душу, и сердце. И иногда мне даже казалось, что любили ее больше, чем меня — и за Свету, и как саму Аглаю.

А как сейчас они будут? Такого удара родители точно не заслуживают.

— Так ты будешь поливать цветы, Тома? Или это был лишь повод зайти сюда?.. — Аглая еще теснее прижимается к Эдику и нежно проводит пальчиком по его плечу, подчеркивая их близость.

А я чувствую себя полной дурой. Потому что больше всего мне сейчас хочется сбежать отсюда.

Исчезнуть из этой кухни.

Испариться из этой квартиры в мгновение ока.

И ничего этого не видеть.

Но я обещала маме полить эти чертовы цветы. Прошу прощения — ее сортовые фиалки.

— Ты зависла, что ли, Тома? — Аглая щелкает пальцами у меня перед лицом. — Чего замерла? Будешь поливать или нет?

— Буду, — цветы я поливать буду, а вот свои планы менять из-за них с Эдиком — нет.

Ищу глазами кувшин с водой и почти сразу натыкаюсь на него. Как бы я сейчас облила Аглаю с Эдиком этой холодной водичкой! С каким удовольствием!

И видимо что-то кровожадное появляется на моем лице, потому что Эдик грубо хватает Аглаю за руку, покоящуюся на его плече.

— Пошли отсюда!

Идите-идите, голубки! Хоть трусы наденьте!

Рывком беру кувшин и чуть не обливаюсь сама.

Спокойно, Тома!

Раз фиалка. Два фиалка. Три фиалка. Четыре. Пять. Шесть. Семь… А потом я перестаю считать, потому что понимаю — мне повезло! Мама перенесла все свои цветы на кухню, мне больше никуда не нужно заходить — ни в спальню, ни на балкон. Спасибо, мамочка!

Все. Полив закончен. Цветы будут жить.

А вот мой брак похоронен.

И я не хочу выслушивать оправдания Эдика или объяснения Аглаи. Пока мне достаточно того, что я увидела. Мне бы это переварить. А потом уже будут разговоры. Если в них еще будет нужда.

Не дожидаясь продолжения Марлезонского балета, я торопливо обуваюсь, забираю с пуфика сумку и захлопываю за собой входную дверь.

Фу-ух! Бегом отсюда!