С Мишкой мы встречаемся не так чтобы часто — работы хватает и у него, и у меня. Но иногда он вытаскивает меня на какие-нибудь интересные мероприятия: выставки, презентации, концерты — туда, где ему не комильфо появляться одному. Вот и получается, что жизнь у меня кипит. Никакого однообразия. Никакой скуки.

И никаких воспоминаний.

Но мое табу на воспоминания перестает действовать во время редких телефонных разговоров с мамой. Редких, потому что у меня большая загруженность по работе, многочасовая разница во времени с родным городом и выбор, пожалуй, впервые сделанный в пользу себя.

Я стараюсь беречь свою нервную систему, поэтому уже практически без эмоций и комментариев выслушиваю мамины рассказы про их с папой жизнь, ее здоровье и беременность Аглаи. С долей грусти отмечая, что все у них и без меня нормально. Жизнь на месте не стоит.

Почти незаметно золотая московская осень сменяется слякотью ноября, а потом и первым снежком декабря.

И у меня в душе ничего не переворачивается, когда я объясняю маме, почему не приеду на Новый год.

— Ну, и что, что каникулы? Мама, ты цены видела на билеты? — авиакомпании как с ума сошли с этими новогодними тарифами. Да и РЖД от них недалеко уехали.

Хотя, если честно, было бы желание увидеться, и стоимость билетов меня бы не остановила. Но желания ехать туда, где осталось лишь серо-черное пепелище, у меня нет. Поэтому и подбираю для мамы весомые и понятные ей аргументы.

— Ну, как же так, дочь? Это что же получается? Мы не будем все вместе встречать Новый год? — мама переживает. — Давай мы с отцом вышлем тебе деньги на билеты!

— Нет, мама, не нужно. Я работаю тридцать первого, и потом на праздниках еще пару раз придется выйти. Так что все равно ничего не получится. Отпразднуете спокойно без меня.

И мысленно добавляю — вместе с Аглаей и Эдиком. В семейной обстановке.

Вроде, мы с мамой обо всем договорились. И когда ранним утром в субботу меня будит ее звонок, я пугаюсь.

— Томочка, — мама всхлипывает в трубку, — помоги!

— Мама, что случилось? Тебе плохо? Что-то с папой? — пугаюсь еще больше и начинаю перебирать вслух возможные варианты.

— Нет-нет, — и новый горький всхлип. — Аглаша…

Сердце сжимается.

Ну, зачем, мама?!

И хочется зажать уши и не слушать ее.

Но, к сожалению, я слышу каждое слово из бессвязной маминой речи и медленно понимаю, почему она в таком ужасе.

У еще нерожденного ребенка Аглаи обнаружена очень серьезная патология, но пока под вопросом. И поэтому срочно нужна консультация именитого московского профессора, очередь к которому расписана на год вперед.

— Тома, только ты можешь ей помочь. Умоляю, доченька!..

Я зажмуриваюсь изо всех сил.

Нет!

Ну, сколько можно?! Когда уже это закончится?

Снова разговор с мамой — и снова мне непереносимо больно! А я так надеялась, что у меня уже выработался иммунитет и на ее слова, и на ее поступки, и на ее такую безоглядную любовь к Аглае.

Или это Вселенная проверяет меня на прочность? Хочет удостовериться в том, насколько успешно проходит моя затянувшаяся сепарация?

Мама просит… Нет, мама требует, чтобы я помогла Аглае.

Хочу я — не хочу, все равно надо! Помогай, Тома!

А с чего бы мне кинуться ей помогать? После всего, что она мне сделала? Она, конечно, считает, что “ничего такого”, у них любовь, а ты, тетя Тамара, подвинься. Но я этой прогрессивной философией не прониклась, и прощать ни ее, ни Эдика не собираюсь.

И точно не собираюсь им помогать!

Да и если бы хотела, чем бы помогла — дала денег на лечение, которых у меня самой не так уж и много?

Добилась для нее консультации у московского светилы? При отсутствии нужных связей и знакомств в столице — это утопия.

Предложила Аглае приехать и пожить у меня? В служебной квартире, с двумя соседками?.. Бред!

А если она притащится не одна, а с Эдиком? Мы, что, будем жить втроем в одной комнате? Может, мне еще и со свечкой постоять?

И без Эдика пускать ее к себе — бред! А вместе с ним вообще бред в квадрате! В кубе!

Ну, ведь бред же! Каким еще словом можно назвать эти мамины больные фантазии?

“Мама, чем я могу помочь? Что ты от меня хочешь?”

Задаю два простых вопроса.

И слушаю сначала тишину в трубке, а затем нескончаемый поток рыданий.

Мама сама не знает, чего она от меня хочет. Просто есть проблема, и решить ее должна Тома. Вот и все.

Я уже давно отключила вызов на телефоне, а мамин плач до сих пор звучит в голове как набат, заставляя переосмысливать все сказанное ею вновь и вновь.

“Тома, вопрос жизни и смерти… Невинный младенец… Мальчик…”

Мальчик.

Мой внучатый племянник, если я ничего не путаю в нашей родственной иерархии.

Он же — сын моего бывшего мужа.

Не мой.

И как объяснить маме, что это не мой ребенок.

Пытаюсь втолковать ей очевидные вещи, но паника съедает мамин разум и лишает ее здравомыслия. И для нее все сейчас однозначно — помоги, Тома!

“Мама, у этого ребенка есть родители, с деньгами, с мозгами. Они и без меня справятся”.

Смогли же Эдик с Аглаей сделать этого ребенка, пусть теперь и несут за него ответственность.

Как они меня дружно убеждали, что лучше двое счастливых, чем четверо несчастных. Вот пусть и борются за свое счастье и здоровье малыша.

Или только возникли первые трудности, и счастье сразу куда-то делось? Бросились за помощью ко мне, несчастной? Что ж вам никак без меня спокойно не живется? Оставили бы уже в покое.

И вдруг ловлю себя на черной, злобной мысли — ребенок, зачатый предателями, в грехе, он еще не родился, а уже мучается.

И тут же прикусываю себе язык. До резкой боли.

Не смей, Тома!

Не смей так даже думать про него!

Он ни в чем не виноват. Ни в том, что у него такие родители, ни в том, что уже болен.

Я же не такая! Я же не буду сводить счеты с еще неродившимся младенцем.

Любить его меня никто не заставит, но и желать ему зла я не буду.

А бороться за его жизнь?

Маме я сказала однозначно, чтобы они на меня не рассчитывали, а звонили этому профессору и решали вопрос сами.

Но, зная маму, я не верю, что она смирится с моим отказом в помощи. Не будет такого!

И мне вдруг становится интересно — а мама действительно не осознает, кому она звонит и о чем просит? Не понимает, что ковыряется в моей еще незажившей ране грязными руками? Ей меня совсем не жалко? Вот ни капельки? Ни одной граммулички? Ну, подумаешь, начнется сепсис. Какая ерунда, да?!

И так становится обидно за себя. Я же не железная! Уехала от них подальше, чтобы не видеть и меньше слышать. Но не тут-то было. Меня и здесь достали.

Вытираю слезы. Сдерживалась до последнего, но не получилось. Меня опять пробило навылет, как будто грудь насадили на острую пику.

Аглае нужно помочь.

А мне кто поможет? Кто? Или это даже не обсуждается? Типа я сама справлюсь?

И от этого мне становится еще обиднее. Бедная, глупая Тома! Наивная и доверчивая!

Вот почему так?

И что-то я про Эдика уже ни одного плохого слова от мамы не слышу в последнее время. Когда узнала, что он отец будущего правнука, то сразу сменила гнев на милость? Он вдруг стал хорошим? Образцом настоящего мужчины? Так, что ли?

Допускаю, что мне мама позвонила на нервах, сразу же, как только узнала о беде, потому что сильно испугалась. Вроде бы беременность у Аглаи протекала более-менее нормально, и вдруг такое. Конечно, тут забеспокоишься, забегаешь по стенам.

Но! Беременность Аглаи и рождение здорового ребенка — это не моя зона ответственности. Вот совсем не моя.

Или я не права? И я тоже к этому причастна?

Веду я себя как эгоистка или… как нормальный человек?

Зажимаю пальцами виски. От всей этой Санта-Барбары можно сойти с ума.

Права я? Или не права?..

Должна я? Или не должна?..