Будь Маркус рядом, она подставила бы ладонь для победного хлопка — или хотя бы для багета с курицей. Но сейчас пришлось довольствоваться кратким кругом почёта вокруг стола. Так держать, детка, сказала она себе. inyourFACE. Ощущение было как от естественного кайфа: словно возмещение за всё дерьмо, которым обернулась её личная жизнь за последние недели. И как только эта мысль возникла, Ширли поняла, что стоило подольше держать её на расстоянии: насладиться победой ради самой победы, а не воспринимать как утешение за всё плохое… Дома не было никого, с кем можно было бы поделиться этой удачей. И даже Маркуса сейчас не было, чтобы хлопнуть ладонь о ладонь или стукнуться кулаками. Господи, как резко меняется настроение. Будто включилась гравитация. Она села, перечитала письмо, попыталась вернуть чувство достижения цели или хотя бы слепого, дурацкого везения. Но оно исчезло. Такой подъём не изобразишь.

К счастью, существовали и другие разновидности кайфа — более надёжные.

Джадд смотрел, как Диана Тавернер уходит из скверика, с удовольствием наблюдая покачивание бёдер. У калитки она на миг задержалась, подарив ему ещё пару секунд изучить товар. К женщинам важно относиться уважительно, но, чёрт побери, как же ему хотелось хорошенько встряхнуть её в постели! Настолько, что разумнее было пока оставаться сидеть. Меньше всего ему нужен был какой-нибудь гражданский журналист, который щёлкнул бы его в таком состоянии. Для верности он развернул газету и распластал её на коленях, после чего попытался сосредоточиться на насущной проблеме — даме Ингрид Тирни. Вопреки всему, что можно было заключить из внешних обстоятельств, почтенная дама сейчас держала его член у себя в сумочке. Долго допускать такое положение дел было нельзя. Одно слово от неё на Даунинг-стрит, в дом номер десять, — и он вылетит из правительства прежде, чем успеет прозвучать слово «перестановки». Измену политическим союзникам не переживёшь, если на ней поймают. Хотя, разумеется, без измен твоя карьера превратится в бесконечное холуйское шарканье ножкой. Вот почему общественная жизнь требовала столь тонкого равновесия. И, надо признать, потому же так возбуждала.

Дело не просто в том, сынок, что время от времени приходится вальсировать по минному полю, сказал ему какой-то старый пердун в первую неделю в парламенте. Дело в том, что танцевать ты должен с улыбочкой на роже.

Да уж. По мнению Джадда, тот, кто не способен надеть подходящую физиономию перед простонародьем, и голосов его не заслуживает. Конечно, вслух он этого не сказал бы — очень важная оговорка. Никогда не произноси вслух слово «быдло».

Эти размышления несколько его успокоили, и он решил, что теперь вполне может встать.

Направляясь к выходу, он набрал Себастьяна — главного разведчика, помощника на все руки, а можно сказать, и призрака в своей машине. Не все бутылки, что Себ мыл за эти годы, стоило сдавать в переработку: некоторые из них лучше было закапывать ночью на свалке. При всём том набор решений, которыми располагал Себ, был не слишком разнообразен, но не раз помогал хозяину благополучно пересекать минные поля. Никогда не знаешь заранее, когда понадобится подобное решение. И Джадд не собирался второй раз оказаться со спущенными штанами.

Возможно, именно последняя фраза послужила спусковым крючком: пока Себ не отвечал, Джадд почти физически ощутил воспоминание о том, как Диана Тавернер стиснула его пах. И тон у неё был спокойный, будто она выбирала авокадо. На ощупь ты вовсе не разочарован. Ха! Такого чистого удовольствия он не испытывал с тех пор, как выбрал восемь песен «Клэш» для радиопередачи «Диски необитаемого острова». Потом выяснилось, что у одного старого троцкиста с Собачьего острова во время передачи буквально случился удар. Что лишний раз доказывало: всем не угодишь.

Про Черчилля рассказывают, что он умел дремать в кресле с чайной чашкой в руке: когда он засыпал, чашка падала на пол, звон будил его, и этого короткого отдыха, по его словам, вполне хватало. Джексон Лэм вёл себя примерно так же, с той разницей, что вместо чайной чашки держал стопку и, когда та падала, не просыпался. Кэтрин иногда находила его по утрам распластанным в кресле, точно выброшенного не туда кальмара; воздух пах водой из вазы, в которой неделю простояли цветы.

Именно в таком состоянии он пребывал, когда «хромые кони», за вычетом Маркуса, собрались в назначенный час на площадке перед его кабинетом.

Ривер коснулся пальцем приоткрытой двери и толкнул её ровно настолько, чтобы всем стал виден грузный спящий Лэм. Одинокий листок, застрявший на столе, вздрагивал при каждом мясистом выдохе.

— Может, разбудим? — предложила Ширли.

Она выглядела неестественно оживлённой, говорила чуть громче обычного. С другой стороны, Лэм предупредил, что они вступили в игру. Возможно, подумала Луиза, так Ширли и выглядит, когда впереди маячит настоящее дело.

— А где Маркус? — спросила она.

Ширли пожала плечами. — Пошёл за багвичем. За сандвичем. Багетом с начинкой.

Луиза и Ривер переглянулись.

— Он сказал быть в пять, — заметил Хо. — Разозлится, если не войдём.

— Только после тебя, — предложил Ривер.

Далеко внизу скрипнула и захлопнулась задняя дверь, и все подумали: Кэтрин. Но это оказался Маркус, тяжело топавший вверх по ступеням с таким видом, будто лестница нанесла ему личное оскорбление. Наверху он обнаружил остальных, сбившихся в кучку, словно преторианская гвардия.

— Что?

— На совещание опоздал, — сказал Хо.

— И ты тоже, — ответил Маркус. — Если только это не оно и есть.

— Где ты был? — спросила Ширли.

— Выходил.

— Мне пришлось самой всё искать. Ты представляешь, каково это?

— Если похоже на работу, то представляю. Держи. — Он протянул ей бумажный пакет неопределённой формы.

Она подозрительно прищурилась. — Это когда-то было багетом?

— Тебе нужно или нет?

— Да ладно, давай.

Луиза с зачарованным интересом наблюдала, как Ширли извлекла из пакета расплющенный предмет и сняла с него целлофановую оболочку. От багета прежняя форма не сохранилась настолько, что есть его теперь можно было боком.

— Ты в порядке? — спросил Ривер Маркуса.

— А что?

— Выглядишь… раздражённым.

— «Раздражённым»? Мы что, в Хогвартсе?

— Ну, значит, взбешённым.

— Всё нормально.

— На самом деле очень вкусно, — сообщила Ширли. По крайней мере, так поняли остальные: с набитым ртом разобрать было сложно.

— Хорошо, — сказал Ривер Маркусу. — Потому что сегодня вечером тебе, возможно, потребуется собраться.

— Поверь, Картрайт, если появится возможность в кого-нибудь пострелять, я соберусь.

— Рад слышать.

— И мне всё равно, в кого.

— По-моему, они туда паприку добавили или что-то такое.

— Господи, — сказала Луиза. — Никто ничего не говорил о стрельбе. Мы всего лишь сопровождение, пусть и с большими амбициями.

— Для тех, кто похитил Кэтрин, — заметил Ривер.

— Вот именно. Пока мы не убедимся, что с ней всё в порядке, никто ни в кого не стреляет.

— Я чуть было не попросила с тунцом, но теперь рада, что не попросила. Курица — однозначно моя любимая.

— Думаю, пора заходить, — произнёс Хо.

— Думаю, ты прав. — Ривер протолкнул его в полуоткрытую дверь.

Хо растянулся на ковре.

Не открывая глаз, Лэм произнёс: — На десять минут опоздали.

— На пять, — возразил Хо.

Лэм указал на часы на полке.

— Они спешат, — не сдавался Хо.

— Они всегда спешат. Мне что, нужно отдельно уточнять местное время? — Лэм открыл глаза и рявкнул: — Всем сюда!

Они вошли, пока Хо поднимался с пола, испепеляя Ривера взглядом.

— Господи, — сказал Лэм, проведя лапищей по лицу и смазав черты так, что на мгновение стал похож на кричащего папу римского с картины. — Однажды я проснусь, и окажется, что всё это был дурной сон.

— У меня однажды так было, — сказала Ширли с набитым ртом.

— Что ты жрёшь?