— Да.

— Хорошо. Прежде чем сворачивать операцию, я хочу лично поговорить с Джаддом. — Он огляделся и продолжил: — Не стоит переодеваться, пока не прозвучал финальный свисток.

Вокруг никого не было. Единственная машина, которую можно было услышать, ехала этажом ниже, спускаясь ещё дальше. Уличный шум не считался: он был естественной частью здешней жизни, как гул пчёл возле улья.

— То есть ты ему не доверяешь, — сказал Донован.

— …С чего бы мне ему не доверять?

Задние двери фургона оставались открыты. Бывший военный поставил ногу на пол кузова и принялся перевязывать шнурок. — Потому что он подлая, скользкая сволочь.

— …Прошу прощения?

— Твой приятель. Питер Джадд. Подлая, скользкая сволочь.

— Он, между прочим, занимает высокий пост в правительстве Её Величества. Так что попрошу тебя выражаться прилич…

— Где ты с ним встречаешься?

— …Ты меня только что перебил?

Донован поставил ногу на землю, и Монтейт невольно вспомнил, что тот старше, но при этом крупнее, сильнее и вообще куда… основательнее.

Монтейт отступил на шаг. — Не забывай, кто платит тебе жалованье, Донован.

— Да, не будем забывать.

— С твоим послужным списком тебе вообще повезло найти работу.

— Не обманывай себя. Из-за этого послужного списка ты меня и нанял. От него у тебя яйца волосами обрастают, да, Слай? Когда под рукой настоящий солдат, а не пластмассовые герои.

— Как ты меня назвал?

— А я думал, тебе нравится. Когда зовут Слаем, тебе кажется, будто ты людям симпатичен, верно? — Донован наклонился ближе, словно собираясь доверить секрет. — Но должен тебя огорчить. Они зовут тебя так совсем не поэтому.

— Позвони Трейнору. Немедленно. Вели отпустить женщину и возвращаться в офис. И считай это последним поручением в моей компании. Ты уволен.

Даже сам Монтейт слышал дрожь собственного голоса — едва сдерживаемый гнев. Только пусть Донован даст ему ещё один повод…

Донован рассмеялся. — Уволен? Что ж ты не говоришь «разжалован»? Для такого игрушечного генералишки, как ты, «разжалован» куда подходящее слово.

— Не будь меня, ты бы до сих пор стоял в очереди за пособием по безработице. Совсем не то, что на плацу, верно? Стоять с прочими отставными солдафонами и ждать подачки?

Донован покачал головой, глядя в пол. Но когда поднял лицо, Монтейт увидел, что тот смеётся. На мгновение он решил, что последние несколько минут можно забыть: Донован просто разыграл его на солдатский манер. Однако надежда лопнула почти сразу. Донован смеялся не вместе с ним, а над его словами.

— «Подачки»? Клянусь богом, я воевал с людьми, которых уважал больше, чем тебя.

— С меня довольно. Звони Трейнору. И отдай мне чёртовы ключи от фургона.

— Где встречаешься с Джаддом?

— Разговор окончен.

— Нет ещё.

Позабыв о ключах, Слай Монтейт повернулся, чтобы уйти. А в следующее мгновение мир метнулся мимо, точно привязанный к резинке шарик: вот он уже движется к двери и лестнице, благоухающей мочой, — а вот уже нет. Вместо этого его с силой впечатали в борт фургона. Воздух выбило из лёгких, ноги беспомощно болтались над землёй. Кулаки Донована стиснули лацканы его пиджака, а голос ввинчивался в ухо.

— Ещё раз, — предложил Донован. — Где ты с ним встречаешься?

Внезапно наступило облегчение. Даже сразу несколько облегчений: ноги Монтейта снова коснулись земли, а содержимое мочевого пузыря отправилось туда же. Лицо Донована исказилось презрением. Не столько желая ответить на вопрос, сколько не позволяя тому высказать свои мысли вслух, Монтейт торопливо выпалил:

— В «Анне Ливии Плюрабель».

— …Где?

— На Парк-лейн. Очень приличное место, там отлично готовят… — Память, а может, воображение Монтейта отказали. Что именно там готовили отлично? Вдруг во рту почти явственно появился вкус весеннего ягнёнка под черносмородиновым соусом — настолько настоящий, что едва не заглушил запах собственной мочи.

Стоять на парковке, привалившись к фургону. Узнать, что операцией, которую ты будто бы направлял, с самого начала управлял кто-то другой… Каждая эпоха рождает своих героев: ведь только утром он так думал. Когда ещё воображал себя одним из этих героев и шёл мимо памятников идиотам, которые всё разбазарили.

По крайней мере, они сделали свой выбор сами.

— Во сколько?

— Через полчаса? — ответил Монтейт.

Брюки липли к ногам, и на какое-то отстранённое мгновение он представил, как появляется в «Анне Ливии» — «Плюрабель» никто не произносил — и парит на солнце, точно горячий чайник. Что, чёрт возьми, скажет Пи Джей? Впрочем, Пи Джей ничего не скажет. Во всяком случае, не ему. Потому что Донован ни за что не выпустит его с парковки.

Он почувствовал руку бывшего солдата у себя на шее.

— Сейчас ты сделаешь вот что, — сказал Донован. — Тихонько полежишь в кузове. Ничего страшного.

— Я не хочу в фургон.

Собственный голос прозвучал словно издалека. Из коридора, с другого конца кухни… Из кладовки, где он прятался маленьким, когда дела шли плохо.

— Плевать, чего ты хочешь. Я тебя свяжу, но больно не сделаю. Не хуже, чем мы поступили с той женщиной.

О женщине Монтейт не думал. Он думал о том, как останется в тёмном кузове — связанный, с кляпом во рту…

— Что вообще происходит?

— Не твоё дело.

Донован потащил его к задней части фургона. Одна створка двери была распахнута. Из кузова тянуло обычной смесью мужского пота, бензина, долгих поездок по автомагистралям и еды из придорожных забегаловок. Мысль о том, что его запрут внутри, наполнила Монтейта ужасом.

— Меня сейчас вырвет, — сказал он.

Его затошнило, он согнулся пополам. Донован тихо выругался, но немного ослабил хватку, и Монтейт выскользнул из пиджака.

— Да ради всего святого, — пробормотал Донован и бросился за беглецом.

Не нужно далеко уходить в прошлое, чтобы вспомнить времена, когда считалось совершенно нормальным выпить за обедом. Речь, конечно, о политической культуре. Питер Джадд прекрасно знал, что общество вообще хлещет спиртное, как безумный бродяга. Но Вестминстер с начала тысячелетия привёл себя в порядок, и сам Джадд приложил к переменам руку. Публично отрёкшись от некоторых наиболее знаменитых излишеств своей молодости, он фактически установил партийную линию — или, во всяком случае, провёл черту, за которую однопартийцы не решались заходить. Депутаты-заднескамеечники походили на игрушечных птичек, которые клюют воду на письменном столе: заведёшь одну — и будет клевать, пока силой не остановишь. В данном случае, правда, остановится, пока силой не заведёшь. Когда репутацию парламента как места, где хотя бы днём принято оставаться более-менее трезвым, удалось спасти, а статус Джадда как создателя «Новой ответственности» — авторское право принадлежит какому-то газетному гаду — прочно закрепился, он с удовольствием снова стал выпивать за обедом, когда хотелось. Одно из преимуществ быть Большим Зверем в парламенте, знаменитом своими недомерками.

Пигмеи, подумал он, кружа в бокале остатки шабли толщиной в четверть дюйма. Вдохнул аромат и кивнул девушке, чтобы долила. В «Анне Ливии» персонал отбирали придирчиво. Эта была рыжая, волосы собраны чёрным бантом в тон узкому галстуку-шнурку, который свисал на стол, пока она наливала. Бюстгальтер телесного цвета, чтобы не просвечивал под блузкой. Подобные наблюдения Джадд делал совершенно непроизвольно. Смотреть на женщину и не оценивать её пригодность для постели он не мог ровно так же, как не мог увидеть микрофон и не выдать готовую цитату для прессы. Девушка улыбнулась — конечно, она его узнала, — вернула бутылку в ведёрко со льдом и отошла. Он оставит приличные чаевые и возьмёт её номер. Вообще-то ради семейного согласия ему полагалось вести себя хорошо, но официантка-то, господи боже, не считается. Он посмотрел на часы. Слай опаздывал.

Слай, разумеется, тоже был пигмеем.

— Однажды ты забудешься и произнесёшь это при публике, — предупреждал его агент. — Тогда неприятностей не оберёшься.