На работу дама Ингрид обычно ездила на метро, зато по всем прочим делам пользовалась служебной машиной. Теперь та везла её по улицам, изнывавшим от жары. Когда аномальная погода только установилась, Лондон расцвёл красками. Но жаркие дни сложились в пекущие недели, и яркость поблёкла, как старая краска. Зелень выгорела, парки сделались бурыми и безжизненными. Люди перебегали из тени в тень с осунувшимися лицами переживших катастрофу, а слухи о дожде встречали так, словно узнали о выигрыше в лотерею. Интернет наперебой обсуждал, что погода ненормальная. Улицы же безжалостно отражали немилосердное небо: всё слепило и всё причиняло боль.

В машине, однако, циркулировал прохладный воздух, и со стороны ничто не выдавало, что жара или мрачные размышления хоть сколько-нибудь тревожат Ингрид Тирни. Её летний наряд был новым — плодом недавнего улучшения финансовых обстоятельств, — а мужественные черты лица сложились в благожелательную маску. Добрая бабушка, которая предлагает апельсин. Только за маской с шипением выпускали пар предохранительные клапаны. На сей раз приглашение исходило лично от Джадда, не от привычного подручного, но о причине он не обмолвился ни словом. Зато в голосе сквозило торжество. Какую бы игру он ни затеял, карты ему достались хорошие.

Что ж, пусть выкладывает. Дама Ингрид с политиками не торговалась.

Если только они не держали её за горло.

Дверь министерской резиденции открыл симпатичный молодой человек с едва заметной шепелявостью. В гетеросексуальности Джадда никто не сомневался — пылкой и совершенно неразборчивой, — зато свита у него подбиралась манерная. Не зря он называл их своей «походной труппой». Впрочем, возможно, сперва родилась шутка, а уже потом он подобрал под неё окружение.

— Дама Ингрид, — произнёс Джадд, когда она вошла в кабинет.

— Господин министр.

— Я позволил себе…

Звучало как краткое резюме всей его деятельности во главе министерства, но на самом деле относилось к чайному подносу на соседнем столике.

Следуя его жесту, она опустилась в кресло. Комната, отметила Ингрид, почти не изменилась со времён предшественника Джадда: те же ореховые панели, книжные полки, турецкие ковры. Он даже не удосужился сменить картины: скучные натюрморты, несколько морских баталий да большой глобус, давно утративший политическую актуальность. Учитывая привычку Джадда оставлять повсюду собственное клеймо, Тирни сочла это признаком того, что задерживаться здесь он не собирается. Его предшественник, впрочем, тоже не рассчитывал надолго остаться — только по прямо противоположной причине.

— Молоко? Сахар?

Она покачала головой.

Питер Джадд налил чай, поставил чашку с блюдцем на столик у её локтя и опустился в кресло напротив.

Он был крупным мужчиной — не толстым, именно крупным. Хотя в прошлом году ему исполнилось пятьдесят, он сохранил мальчишескую внешность и взъерошенные волосы, благодаря которым пришёлся по душе британской публике и стал завсегдатаем самых незатейливых телевизионных программ: интервью на диванах у комиков, шутящих по сценарию. Упорством, связями и семейными деньгами он создал себе узнаваемый образ — «неуправляемая пушка с падающей на лоб чёлкой и велосипедом» — и на голову возвысился над остальными членами партии. Время от времени коллеги пытались ради партийного единства эту голову срубить, но подходящего топора так и не нашли. Досье Тирни на него изобиловало предположениями и скудело фактами. В прошлом Джадда не осталось даже паутины, и она не сомневалась: он столь же тщательно вычистил следы серьёзных грехов, как укладывал свою копну волос в нарочитом беспорядке.

Теперь он разглядывал её с видом человека, предвкушающего редкостное удовольствие.

— Итак, господин министр, — сказала она, не любившая сама выписывать себе наказание. — Что у вас сегодня стряслось?

— У меня? Ничего. Только полный мешок решений, которым ещё предстоит найти подходящие проблемы.

Она сделала вид, что не собирается вздыхать. Или, по меньшей мере, что не хочет, чтобы он заметил, как она старается сдержаться. — Значит, это светский визит? Всегда приятно вас видеть, господин министр, но я, знаете ли, несколько занята.

— Я слышал. У вас там с утра переполох, а?

«Переполох» было одним из любимых словечек Пи Джея. Им он описывал недавнюю газетную шумиху вокруг своей дружбы со стриптизёршей. Тем же словом он обозначал и события одиннадцатого сентября, и мировой финансовый кризис.

— Что за… гм, переполох?

— Вторжение.

Значит, речь о Картрайте, сообразила она. Инцидент незначительный, ни на что не влияющий. И именно это означало, что в истории было что-то, о чём она пока не знала.

— Я бы не назвала это вторжением, — ответила она. — Сотрудник из удалённого подразделения немного заблудился. В Парке и не такое случается.

— О да, помню.

— К тому же происшествие уладили меньше чем за двадцать минут. Когда я уходила, наш начальник службы безопасности уже… хм… отчитывал молодого человека. — Она отпила чаю. — Неужели такие мелочи заслуживают вашего внимания? Я-то думала, на вашем столе найдутся дела поважнее.

Хотя вопрос, как он узнал о проделке Картрайта едва ли не раньше неё самой, дама Ингрид мелочью совершенно не считала.

— Я мало что нахожу недостойным своего внимания, — проговорил он с особенно густым произношением выпускника привилегированной школы, каким те щеголяют, когда берутся за слова вроде «нахожу». — И уж конечно, не вопросы, ставящие под сомнение безупречность нашей национальной Службы безопасности.

— «Безупречность», — повторила она. — Вы серьёзно?

Он откинулся в кресле. — Ещё чаю?

— Спасибо, достаточно.

— Уверены? Не возражаете, если я…

Она покачала головой.

Он подлил себе чаю и медленно размешал его, не отводя от неё взгляда.

— Господин министр, так о чём именно речь?

— Всё очень просто, дама Ингрид. Скажите, вам знакомо выражение «тигровая команда»?

Дама Ингрид опустила чашку.

— Боже мой, — произнесла она.

Такси высадило Монтейта возле многоэтажной парковки. Унылое, бездушное здание в полном соответствии со своим назначением: если когда-нибудь архитектор построит гараж, один взгляд на который будет окрылять, можно считать миссию цивилизации выполненной. Монтейт мысленно пометил: при следующей встрече с Питером Джаддом непременно надо вставить это наблюдение в разговор. И направился вниз по пандусу. Несмотря на жар, поднимавшийся от асфальта, нижний ярус пах могильной сыростью, землёй и плесенью. Он обогнул масляное пятно на облупившемся бетоне и потянул на себя тяжёлую дверь лестницы.

Здесь ударило другим букетом запахов, в том числе мочой. Да, местной цивилизации ещё взбираться и взбираться в гору.

По ступеням он шёл через одну. Разменяв шестой десяток, он по-прежнему гордился своей физической формой: почти не курил, да и то исключительно хорошие кубинские сигары; никогда не пил портвейна и ликёров; красное вино позволял себе лишь три вечера в неделю (в остальные — белое). На строгий спортивный режим это, возможно, и не тянуло, зато давало преимущество. К тому же он был командир, а не рядовой. Когда Ривер Картрайт недавно схватил его за лацканы, он не почувствовал ни малейшего страха именно благодаря этой разнице между ними. Картрайт — пешка и даже не подозревает об этом. Место Монтейта — среди королей. И сегодняшняя операция закрепит его положение.

Пешки королей не берут. Закон природы.

Донован ждал на верхнем ярусе возле фургона. Ещё одна наглядная иллюстрация, подумал Монтейт. Шон Донован запросто мог бы сейчас носить такие же туфли, как у него самого, если бы понимал правила игры. Но в том-то и беда выходцев из низов: офицерское сословие не зря называется сословием. Оно даётся воспитанием, а не строевой подготовкой.

Впрочем, по голосу Монтейта этого было не понять. — Донован!

Тот не ответил.

Пришлось обойти ещё одно масляное пятно. Здесь было светлее: боковые проёмы выходили на город и теоретически обеспечивали вентиляцию. Но полуденный зной стоял неподвижными глыбами. С каждым шагом казалось, будто налетаешь на стену.