Именно поэтому результаты проверки премьер-министра и не лежали в сети, а хранились в кадровом архиве Парка, на этаже, куда Ривер сейчас направлялся.

Это определённо был двухэтажный автобус. Старого образца, с открытой задней площадкой: можно запрыгнуть на ходу, если не боишься окрика кондуктора. С открытым верхом, затянутым брезентом, он стоял перед домом лобовым стеклом к зданию, так что Кэтрин видела табличку на месте указателя маршрута: «ЗАПРЫГИВАЙТЕ!» Других машин не было. И насчёт хозяйственных построек она тоже оказалась права: три небольших, подчёркнуто утилитарных здания с глухими стенами, покатыми крышами и без окон. Гаражи или склады. Ничто не указывало, что ими пользуются. Можно было подумать, похитители случайно наткнулись на пустующий дом и решили воспользоваться находкой. Только вот случайные находки не вписывались в мировоззрение Шона Донована. Любую свою операцию он планировал бы дважды, каждый элемент проверял на прочность — особенно на случай неожиданностей, непредвиденных слабых мест.

Вспыхнула горькая мысль: «Так вот чем я была для него? Слабым местом?»

«А теперь я кто?»

Она проснулась много часов назад, почти не выспавшись. В голове роилось слишком много путаных мыслей, и главной был один вопрос: «Кто я теперь?» Человек из прошлого Донована, которого он выдернул в своё настоящее. Зачем? Притворяться, будто это связано с его чувствами к ней, было бессмысленно. Значит, дело в её работе. А работа её состояла почти ни в чём и имела к секретной службе лишь косвенное отношение: она перебирала бумажки Джексона Лэма, придавала смертельно скучным подсчётам хромых коней вид отчётов и отсылала их в Риджентс-Парк, где эти отчёты могли официально проигнорировать. Если за последнее время в Слау-башне происходило что-то достойное такой шумихи, она этого не заметила… Несколько часов назад, лёжа на узкой кровати с этими мыслями, Кэтрин услышала хлопок входной двери, подошла к окну и успела увидеть, как Донован садится в фургон, на котором её привезли. Он выехал по подъездной дорожке, свернул на просёлок и исчез.

Что бы ни происходило, остановить это теперь было невозможно.

На этом этаже, тремя уровнями ниже того, где Ривер беседовал с Дианой Тавернер, свет отливал голубизной, будто воспроизводил сумерки внешнего мира. Выйдя из лифта, он на мгновение растерялся — и из-за освещения, и из-за гладких белых стен, и из-за белой плитки под ногами. Под землёй всё менялось. Никаких деревянных панелей и мрамора.

За его спиной закрылись двери лифта, тихо загудел механизм.

Двадцать восемь минут.

Пока никакой тревоги. Ривер оставил гостевой пропуск в лифте: вдруг в нём был чип, позволяющий охране отслеживать посетителей. Он надеялся, что сотрудники заняты парочкой вооружённых террористов в машине на соседней улице, но вряд ли им потребуется много времени, чтобы их пристрелить и вернуться к работе. А у него оставалось двадцать восемь, а то и двадцать семь минут, чтобы достать нужное человеку в костюме дело, иначе его головорезы сорвут на Кэтрин своё неумение сдерживать порывы.

— …Вломиться в Парк? Вы серьёзно?

— По-моему, я не шучу.

Беда в том, что тот почти улыбался. Носил на лице самодовольную усмешку и презрение человека из высшего общества.

— Сделаю задачу предельно простой. Вам даже не обязательно его красть. Фотографий будет достаточно.

— Туда не пускают просто с улицы, — тупо возразил Ривер.

— Если бы пускали, нам вряд ли пришлось бы похищать вашу коллегу.

В открытой двери дальше по коридору появилась какая-то фигура.

Женщина была кругленькая, с растрёпанной шапкой волос и лицом, похожим на густо напудренную белую маску. Первая мысль Ривера: ребёнок неумело разрисовался под клоуна. Но в её глазах — стально-серых, как волосы, — не было ничего детского. И инвалидная коляска тоже не походила на игрушку: вишнёвого цвета, на толстых колёсах, она выглядела способной преодолеть любую преграду или просто проломить её — закрытую дверь, вражеский окоп, Ривера Картрайта.

Это была Молли Доран, о которой он много слышал, в том числе хорошее.

Она покатилась ему навстречу, чуть склонив голову. Позади едва слышно звякнул лифт, остановившись этажом выше или ниже, но с тем же успехом этот звук мог предвещать речь женщины: Ривер ничуть не удивился бы, если бы та общалась набором писков и гудков. И дело вовсе не в коляске, поспешил сказать он себе. Всё дело в кукольном лице с фарфоровой кожей.

Однако заговорила она обычным, деловым голосом ведущей утренней программы Би-би-си.

— Ты ведь один из лэмовских волчат?

— Я… Да. Верно.

— Что ему на этот раз понадобилось?

Не дожидаясь ответа, она задним ходом въехала обратно в дверь, из которой появилась. Ривер последовал за ней в длинное помещение, похожее на библиотечное книгохранилище — во всяком случае, таким он себе книгохранилища и представлял. Ряд за рядом стояли высокие шкафы на рельсах: когда они не нужны, их можно было сдвигать гармошкой. Каждый был набит картонными папками и делами. Где-то среди всего этого лежало дело, которое ему приказали украсть. Нет, всё проще: надо лишь сфотографировать содержимое.

Молли Доран ловко заехала в нишу, специально рассчитанную на её коляску. Ниже колен у неё не было ног. За годы Ривер наслушался немало историй о ней, но ни одна не рассказывала достоверно, как она их лишилась. Единственное, в чём сходились все версии: это была утрата — когда-то ноги у неё были.

— Может, ты не расслышал, — сказала она. — Что ему на этот раз понадобилось?

— Одно дело, — ответил Ривер.

— Дело. Значит, заявка на выдачу при тебе?

— Ну… Вы же знаете Джексона.

— Ещё как знаю.

Она напоминала птицу — но не из тех, кого обычно имеют в виду, когда так говорят о женщине. Скорее пингвина: низенькая, толстая, словно присевшая на корточки птица с наклонённой набок головой и носом, который при вздёрнутом подбородке становился настоящим клювом. — Как, говоришь, тебя зовут?

— Картрайт.

— Так я и подумала… Ты на него похож. На своего деда.

Риверу казалось, что он становится всё тяжелее, будто каждая уходящая секунда тяжелеет и ложится на плечи грузом последствий промедления.

— Особенно глаза. Точнее, разрез. Как он поживает?

— Бодрячком.

— «Бодрячком». Вот уж словечко про стариков, так про стариков. Женщины у нас «с характером», а старики — «бодрячком». Разве что не бодрячком, конечно. Так что за дело нужно Джексону?

Ривер принялся диктовать номер, который сообщил ему человек на мосту, но она перебила.

— Я имела в виду, о чём оно, милый? Чем заинтересовало нашего мистера Лэма?

— Не знаю.

— Держит тебя в неведении?

— Вы же знаете Джексона, — повторил он.

— Пожалуй, получше тебя. — Она смерила его взглядом. — А как ты сюда попал?

— Сюда?

— В здание. Или с сегодняшнего утра у нас политика открытых дверей?

— Я записался на встречу.

— Ко мне ты не записывался. Где твой гостевой пропуск?

— У меня была встреча с леди Ди.

— Подумать только, какая важная персона. Не знала, что она снизошла до бесед со ссыльными. Или перед фамилией твоего деда двери сами распахиваются?

— Я никогда ею не пользовался, — сказал Ривер.

— Ну конечно. Иначе в хромых конях бы не оказался.

Риверу не хотелось развивать эту тему. Секунды утекали. Он подумал, не достать ли телефон и не показать ей фотографию Кэтрин. Всё, что нужно, — попросить о помощи.

И через минуту охрана начнёт вышибать двери.

— Как он? — неожиданно спросила Молли.

Ривер сразу понял, что она уже спрашивает не о деде.

— Лэм? Как всегда, — ответил он.

Она рассмеялась — смех получился не особенно весёлым. — Сомневаюсь.

— Поверьте, — сказал Ривер. — Никаких улучшений.

Двадцать минут, если не меньше. Ему требовалось не просто отыскать дело и сфотографировать его содержимое, но ещё и попасть туда, откуда можно отправить снимки, — значит, выйти из Парка. Попытка переслать вложение изнутри этих стен была всё равно что включить пожарную сигнализацию.