Ширли презрительно хмыкнула. — Может, я просто тебе мозги пудрю.

— Могла бы. Только не пудришь. Так что произошло? Она нашла другого человека?

— Не хочу об этом говорить.

— Ладно. Но тогда прекращай изображать оскорблённую жертву. Договорились?

— Ты, знаешь ли, тот ещё жёсткий тип.

— Ага. Раньше это даже входило в мои служебные обязанности.

— Теперь не входит, — сказала Ширли. — Теперь ты такой же кабинетный червь, как мы все. Привыкай.

— Мне это ещё несколько месяцев назад объясняли, — сказал Маркус и снова взял ложку. — И всё равно пришлось кое-кого пристрелить, верно?

— Сомневаюсь, что тебе дважды так повезёт.

— Вот на случай, если повезёт, — сказал Маркус, — знаешь, что мне совершенно ни к чему? Напарник, который за спиной скулит и ноет. От такого дерьма прицел сбивается.

Ширли тоже взялась за ложку, хотя её креманка уже опустела. Маркус смотрел, как она постукивает ложкой по металлу, извлекая тонкий звенящий звук, разносившийся по всему залу, и в который раз удивлялся её способности сосредоточиваться. Почти наголо остриженная, широкоплечая, она могла показаться мужеподобной разве что идиоту — в её коже и глубоких карих глазах не было ничего мужского. И всё же сейчас, склонившись над остатками мороженого, она словно теряла принадлежность к какому-либо полу. Одно можно было сказать наверняка: ударом справа она запросто свалила бы человека с ног.

Ширли подняла глаза. — Значит, вот мы кто? Напарники?

— За неимением предложений получше, — ответил он.

— Тогда закажу ещё порцию, напарник. Ириски с мятой.

— Серьёзно?

Она уставилась на него, не моргая.

Маркус отправился за добавкой.

— Картрайт.

Тавернер, как и обещала, ждала его на лестнице. Лестница принадлежала к парадной, показной половине здания: по её широким ступеням можно было хоть танцуя спускаться, а на этой площадке имелось узкое окно футов восьми высотой. Косой луч запылённого солнца ложился на волосы леди Дианы, придавая каштановый оттенок её кудрям, и на мгновение Ривер отвлёкся. В голове стало пусто. Как он должен к ней обращаться? — Мэм, — подсказал рот. Она взглянула на часы, и Ривер вспомнил: тридцать шесть минут.

— Вам здесь не место, — сказала она. — Вы об этом помните?

— Да, но…

— И вид у вас ужасный.

— На улице жара, — сказал он. — Мэм.

Хотя здесь было прохладно: кондиционеры, мраморные полы.

— …Итак?

У Ривера с Дианой Тавернер была своя история. Не совсем такая, какую обычно подразумевают, говоря, что у двоих «была история», но не слишком от неё отличавшаяся: предательства, двойная игра, удары в спину — скорее семейная жизнь, чем роман. Причём по большей части всё происходило на расстоянии, поэтому лично они виделись нечасто. Теперь, стоя перед ней на лестничной площадке, чувствуя, как рубашка прилипает к спине, Ривер вспомнил, насколько трудно не отвлекаться в её присутствии. И дело было не только во внешней привлекательности. Она прямо на глазах оценивала любую ситуацию, в которой оказывалась, и подстраивала её так, чтобы извлечь для себя максимум пользы.

— Речь о Джеймсе, — сказал он. — Джеймсе Уэббе.

— А-а.

— Я… навещал его.

Когда-то Паук был протеже Тавернер, хотя свои — как он наверняка выразился бы — симпатии делил более или менее поровну между ней и дамой Ингрид. В тот момент, когда русский бандит всадил в него пулю, было уже не разобрать, на чьей он стороне. Впрочем, с тех пор Паук почти исключительно лежал на спине, так что теперь это едва ли имело значение.

— Не знала, что вы продолжали дружить, — сказала она.

— Мы вместе учились.

— Я не об этом спросила.

— Под конец мы уже не особенно дружили, — сказал Ривер. — Но когда-то были близки. И больше у него никого нет. В смысле, родственников.

Были ли у Паука родственники, Ривер понятия не имел. Он импровизировал, надеясь, что Тавернер тоже не знает семейных обстоятельств Уэбба.

— Не знала, — повторила она. — Так… как он сейчас? Есть изменения?

— Не особо.

На какую-то долю секунды он заметил в её глазах что-то похожее на неподдельное беспокойство. И мысленно отвесил себе подзатыльник: а почему бы ей не беспокоиться? Ведь они работали вместе. А он, Ривер, использовал состояние бывшего друга, чтобы обманом вернуться туда, откуда Паук в своё время помог его выдворить… И ему пришло в голову, что Паук оценил бы шутку. Что эта маленькая подлость — скорее дань уважения, чем месть.

Об этом можно подумать потом.

Тридцать пять минут.

— По сути, никаких изменений, — сказал он. — И надежды на них почти нет.

Тавернер отвела взгляд. — Я просматриваю отчёты о его состоянии, — неопределённо произнесла она.

— Тогда вы знаете. Вегетативное состояние. Мозговая активность почти полностью угасла. Иногда что-то мелькает, но… И внутренние органы сами по себе не работают. Отключить аппаратуру — и он умрёт, как только остановится сердце.

— Вы явно к чему-то клоните.

— Мы с ним однажды об этом говорили. На курсах выносливости, в Чёрных горах, помните?

Она коротко кивнула.

— Короче говоря… — начал Ривер.

— Прекрасная мысль.

— …он сказал, что, если когда-нибудь окажется подключён к розетке и только это будет поддерживать в нём жизнь, то захочет, чтобы его отключили. Именно так он мне и сказал.

— В таком случае эти сведения должны быть в его личном деле.

— Сомневаюсь, что он оформил официальное распоряжение. Сколько ему тогда было, двадцать четыре? Не то чтобы он готовился к такому случаю. Но он об этом задумывался.

— Если бы он подумал чуть дольше, то понял бы, что подобное невозможно запланировать. — Тридцать четыре минуты. — Чего именно вы от меня хотите?

— Я просто хотел с кем-то это обсудить. Сколько ещё он будет так лежать, прежде чем кто-нибудь примет решение?

— Вы предлагаете дать ему умереть.

— Не уверен, что есть другой выход.

В голову пришла шуточка в духе Лэма: можно переучить его. Положить поперёк дороги вместо лежачего полицейского.

— Послушайте, мне сейчас не до этого, — сказала она. — Вы уверены, что у него нет семьи? Кажется, были какие-то двоюродные братья?

— По-моему, нет.

— В любом случае подобные решения не принимают посреди чёртовой лестницы. — Она сверкнула на него глазами, но тут же смягчилась. — Однако я выясню. Вы правы. Если больше некому решать, это придётся делать Парку. Хотя я бы подумала, что медики…

— Наверное, они до смерти боятся ответственности.

— Господи. И не они одни. — Она ещё раз посмотрела на часы. — Это всё?

— …Да.

— Не собираетесь объяснять, почему вас пора вернуть в штаб? Что в Слау-башне ваши таланты пропадают даром?

— Не сейчас.

— Вот и славно. — Она помедлила. — Вам сообщат. Насчёт Уэбба. Джеймса. Когда что-нибудь решат.

— Спасибо.

— Но больше так не делайте. Не заявляйтесь без предупреждения. Иначе окажетесь внизу.

На этот раз её лицо не смягчилось.

Тридцать две минуты.

— Ну, ступайте.

— Спасибо.

Ривер спустился по лестнице, уверенный, что она следит за каждым его шагом. Но когда он достиг нижней площадки и оглянулся, Тавернер уже исчезла.

Тридцать одна минута.

А теперь начиналось самое сложное.

Человек с моста теперь находился в другом месте — в Парке почтальона. Его аккуратный садик пользовался популярностью у служащих соседних контор, приходивших сюда обедать, главным образом из-за крытого мемориала героического самопожертвования. Керамические таблички на его стенах рассказывали о людях, погибших при попытке спасти других, порой тщетной. Ли Питт «спас тонущего мальчика из канала… но, к несчастью, не смог спастись сам»; Мэри Роджерс «самоотверженно отдала свой спасательный пояс и добровольно ушла под воду вместе с тонущим кораблём». Томас Гриффин погиб от ожогов при взрыве котла на сахарном заводе в Баттерси, вернувшись на поиски товарища, а Джордж Эллиотт и Роберт Андерхилл «один за другим спустились в колодец, чтобы выручить товарищей, и отравились газом»… Сильвестр Монтейт — для знавших его или просто догадывавшихся об истинной его сущности Слай — пил холодный чай из пенопластового стаканчика и размышлял, отчего самопожертвование считается столь почётным делом. В каждой эпохе свои герои, полагал он. Сам он вступил во взрослую жизнь в восьмидесятые, и на любую из перечисленных чрезвычайных ситуаций ответил бы одним: благоразумно отошёл бы подальше. Впоследствии он одним из первых возмутился бы плохим состоянием оборудования, ставшего причиной происшествия, и поинтересовался возможностью поставить усовершенствованную замену — по цене, которую все будущие шахтёры, рабочие сахарных заводов, пассажиры судов и неосторожные прохожие не могли бы не счесть разумной. Все станут безопаснее, некоторые — богаче, а мир продолжит вращаться. Такие дела.