— Это не мне решать, — шумно вздохнув, ответил он.

— А кому? — спросила Злата, опустив глаза в пол. Понятное дело, у такой хорошей избы хозяин есть и, сколько бы он ни отсутствовал, изба его. Больно разошлась она, чужой дом представив своим.

— У Избы-матушки испросим! — воскликнул домовой и плечи Златы сами собой расправились. — Коли б не приняла тебя, и дверь бы не позволила открыть.

Злата оглядела потемневшие бревенчатые стены, на которых уже успела развесить венички перекоп-травы и найденные в сундуке рушники, и посмотрела на домового.

— Это как, у избы?

— А так! — радостно воскликнул нечистый и ловко взобрался на печку. — Изба-сестра, коли ты приняла нового жильца, так и мне вели!

В избе воцарилась тишина. Домовой и Злата только зыркали по сторонам, не смея пошевелиться. Выглядел этот седой человечек, как полоумный, и пусть грозным он уже не казался, но мало ли, что задумал. А вдруг потребует уйти, а если не она уйдет, начнет пакостничать?

Только Злата подумала, как светец над столом потух, погрузив все во мрак. Даже месяц будто отвернулся от окошка. В темноте лишь желтые глаза домового поблескивали над печкой, от чего, казалось, на нее смотрит не человечек ростом с четырехлетку, а настоящий волкодлак.

— Злата? — рассеял тишину тихий голос. — А у меня-то и имени нет. До тебя никто не спрашивал, я и не придумал.

— Хочешь, я придумаю? — так же тихо спросила Злата.

— Угу.

— Ну, раз уж матушка у нас Изба, будешь… — Злата задумалась, вглядываясь в темноту, а золотые глаза медленно спустились пониже и приблизились к ней вплотную. — Будешь Татко!

Вдруг изба загудела бревнами, забренчала утварью, замерцала светцами со всех сторон. Злата с домовым переглянулись, но слова вымолвить не посмели, вжав головы в плечи. Сердечко девушки трепетало, как пташка, попавшая в силки. Нянюшка рассказывала про избы, что сами собой поворачиваются и голос человеческий разумеют, да то были сказки.

Вдруг все стихло, а через несколько мгновений на стенах вспыхнули лучины, озарив избу теплым ровным светом. Мышка на плече Златы пискнула и спряталась в ее волосах.

— Добро, — выдохнул Татко, прикрыв глаза. — Обживайся, стало быть, Злата.

Сердце Златы забилось еще быстрее. Бросившись к домовому, она подхватила его под мышки и закружилась на месте, громко смеясь. Остановилась, когда Белёнушка начала верещать, болтаясь на кончиках золотых волос. Поставив Татко на пол, она уселась перед ним и выпутала мышь. Домовой стоял, нахохлившись, как провинившийся ребенок, и тихонько покачивался из стороны в сторону, быстро моргая.

— Спасибо, Татушко, — едва отдышавшись выдохнула довольная Злата, а домовой плюхнулся задом на пол.

Посидев еще немного, разглядывая свой новый дом, Злата хихикнула и поднялась. Домовой сидел у печи, не шелохнувшись, и только желтые глаза следили за каждым движением новоиспеченной хозяйки, которая довольно поглядывала на него. Уложив Белёнушку рядом со своей подушкой, она достала из сундука одеяло и постелила на полатях. Кивнув домовому, залезла на сундук и поманила рукой.

— Да как же это я, — начал растерянно Татко, оглядывая избу. — Не положено нам постель…

— Быстро залезай! — подбоченясь, приказала Злата.

Обреченно протопав к ней, домовой остановился и громко вздохнул. Присев на сундуке, девушка подхватила Татко под мышки и резво закинула на полати. К такому она была привычна. Не раз таскала на руках и укладывала дворовых деток, напевая песенки или рассказывая страшные сказки про старуху с костяной ногой.

— Доброй ночи, Татушко, — прошептала она, похлопав домового по плечу.

— Доброй ночи, Златушка, — ответил домовой, ёрзая и все еще поглядывая по сторонам.

Злата улеглась на свою лавку и лучины в избе погасли, уступая блакитному свету месяца. Глядя на полати, где неподвижно лежал косматый человечек, Злата вспомнила своего отца. Плачет ли он там по своей доченьке неразумной? А домочадцы как? Справляются ли без подмоги и заступы боярской дочки? У них-то домового нет и изба самая обычная.

— Татушко, — вполголоса позвала Злата и поднялась на локтях. — А эта изба волшебная?

— А то по ней не видно, — пробурчал домовой, зашуршал одеялом и свесил ноги с полатей.

— Не видно. Я, когда пришла, решила, что это обычная заброшенная изба. А вот ты… ты будто бы очень даже волшебный.

Громко вздохнув, Татко спрыгнул на пол, почти бесшумно, как кот, и подошел к златиной лавке. Поправив ее одеяло своими детскими ручками, он похлопал ладошкой сверху и Злата улеглась на подушку. Домовой неуклюже залез на сундук, что стоял у изголовья под окошком, сел и потер свои маленькие коленки.

— Больше тысячи лун прошло, я уж и со счету сбился, — начал Татко и в печи задребезжал горшочек, а под крышей ухнула сова. — Ладно-ладно, сбился на дюжинной луне! Кто б меня еще до тыщи считать научил.

Татко замолчал, потирая колени. Злата покосилась на печку и, затаив дыхание, ждала продолжения истории, которая началась прямо как нянюшкина. Давным-давно… Вот-вот расскажет домовой как ребеночком заблудился в лесу да забрел к Бабе-Яге так надолго, что бородой зарос.

— Ну что там, Татушко, — выдохнула наконец Злата. — Что было больше тысячи лун тому?

— Жила-была в стране лесной добрая Ягиня. Косы золотые, что солнце, а глаза синие, что лунная ночь, — таинственным голосом начал Татко. — Построила она своими белыми рученьками избу, а из стружки и глины вылепила деток да научила их хозяйничать. Захотели другие боги себе таких же помощников и разбежались по всему свету детки ее, только один домовенок в ее избе и остался. Тосковала матушка Ягиня, и чтобы проведать остальных деток своих, поставила избу на ноги, подобные птичьим, да и отправилась в гости. Путь держала через реку темную, лесами высокими, полями широкими. Встретила она в дороге женщину, что ребеночка понесла прямо в поле. Посинел ребеночек — удушился во чреве. Тогда матушка Ягиня положила его прямо в печь и изба согрела его, вернула отошедшую душу. Благодарная мать низко кланялась да всему свету поведала о богине-берегине с волшебной избой. С тех пор начали люди искать Ягиню, чтобы вылечила она детушек удушенных да недоношенных. И находили ведь в разных местах. Носила изба по свету хозяйку свою и ее домового, отогревала сирых и страдающих в своей печи. Добром жили, пока не пропала хозяйка однажды, — Татко замолчал и оглядел избу. — Много лун ждали изба и домовой возвращения Ягини, да так и не дождались. Поменялись люди, поменялись боги. Пришли однажды с огнем лиходеи, не признающие старых богов, и пришлось избе уносить свои куриные ноги обратно на реку мглистую. Тут-то она и ослабла, растеряла все печное тепло, не встала больше на ноги.

Татко замолчал. А сидящая на постели Злата сквозь густую пелену слез и сизый полумрак пыталась разглядеть всю боль сирот, покинутых своей богиней-матушкой.

— А ты, Татушко, почему не ушел? — всхлипнула Злата, погладив рукой бревенчатую стену.

— Не может домовой своей волей покинуть доверенную ему избу. Только если сам хозяин позовет в новую.

— А ты хотел бы? — спросила Злата, сдерживая рыдания. Уж ей ли не знать каково это, когда нельзя покинуть дом без дозволения. Да только батюшкины длинные руки не удержали ее, а домовой вовсе остался и без дозволения, и без хозяйки.

— Ну уж нет! — спрыгнув с сундука, воскликнул Татко. — Избу-сестру не оставлю ни за что. Мы все равно что сросшиеся близнята.

Злата утерла рукавом слезы и выбралась из-под одеяла. Тихонько подошла к двери и отодвинула засов.

— Ты куда это в ночь? — воскликнул Татко и побежал следом.

Выйдя во двор, Злата обернулась к избе лицом и поклонилась, коснувшись пальцами земли. Домовой на крылечке вскрикнул, прижав ладошку ко рту, а из окошек брызнул яркий свет.

— Прими благодарность мою, Изба-матушка, — торжественно проговорила Злата. — Обещаю почитать тебя и братца твоего, покуда дозволяете мне жить у вас. А коли уйти придется, стану добрым словом поминать.