— Дедушка, ты чего? — воскликнула она и увернулась от брошенного посоха. Дед встал, широко расставив кривые ноги и тыча в нее длинным когтистым пальцем. Отдышался да как завопит на весь лес:

— Чужие! Чужие пришли, князь-батюшка! Изыди нечистка!

Злата вылупилась на него, открыв рот и не в силах придумать что ответить. Приглядевшись, она поняла, что дед зарос зеленым мхом, глаза его сверкают янтарем из-под кустистых седых бровей, а на худом плече сидит серая ящерка. Он продолжал вопить, потрясая бороденкой, а Злата все раздумывала — бежать ей или все-таки попытаться познакомиться.

Вдруг дед ссутулился еще больше и ринулся на Злату с оглушительным воплем. Подобрав подол, она бросилась наутек. Только бы не заплутать! Долго бегать она не сможет, а этот, глядишь, догонит. На удивление, дед бежал с прытью доброго молодца, ловко перепрыгивая коряги и огибая деревья. Злате не верилось, что может он ее покалечить, да получить палкой по спине совсем не хотелось.

Вот на деревьях показались ее зарубки — значит уже не оступится. Этим лесом она много раз ходила и каждую кочку в нем знала. Одолев лес, она выскочила на прогалину и остановилась, оборачиваясь. Дедок пробежал еще немного, но тоже встал в дюжине шагов. Посмотрев по сторонам, он вдруг прыгнул подобно лягушке, преодолев половину расстояния, и Злата снова бросилась от него без оглядки. Уже подбегая к подворью, она увидела Кощея, стоявшего у бани. Он глядел на прогалину, уперев руки в бока. Пролетев мимо него, Злата забежала в избу и захлопнула дверь. Колени задрожали и подкосились.

— Черти за тобой что ли гнались? — буднично спросил Татко, замешивая тесто.

— Да у вас тут только черти и встречаются, — ответила Злата, тяжело дыша, но тут же охнула: — Я не это имела в виду, Татушко!

— Да чего уж. Черти мы и есть, — добродушно ответил домовой. — Кого увидала-то?

Злата поднялась и проковыляла на свою половину, выглянула в окошко. На прогалине не было никого, кроме кощеева коня. Видать, не осмелился страшный дед соваться к Князю Тьмы. Усевшись на лавку у стола, она посмотрела на свои босые ноги, сбитые и поцарапанные о лесные коряги и камни. Хоть подол не оборвала.

— Полоумный дед с палкой за мной гнался почти от самой реки!

Задумавшись, Татко деловито соскреб налипшее на руки тесто и маленьким ковшичком сыпанул в квашню горсть муки. Видать, не один такой дед по округе ходит, что домовой задумался.

— В шапке меховой в такую жару, и еще у него ящерка на плече сидела, — подсказала Злата.

— Ааа, так то ж наш батюшка-леший! — просиял домовой. — Безобидный он. С недавней поры старый начал забывать кто он есть. Так-то мы с ним ровесники, его еще Ягиня-матушка пригласила лесовничать. Да только состарился он раньше меня, и ум за разум зашел.

— Безобидный, говоришь? — покосилась Злата. — Гнался за мной через весь лес, нечисткой называл. Будто сам он почище меня будет!

Домовой внимательно оглядел Злату, закрывая квашню деревянной крышкой.

— Так не догнал ведь.

— Коли б я запнулась, может, и догнал бы! — надулась Злата.

— Это хорошо, что ты назад прибежала, а то б так и гонял тебя по лесу. А к нам не суется.

— А почему? — с любопытством спросила Злата, наклонившись ближе и прищурившись.

— Князя боится, — пожав плечами, коротко ответил домовой.

— Оно и неудивительно, но все же почему? — не унималась Злата.

— Сама знаешь, слово из князя не вытянешь, а коли разозлить, так и на недоброе нарвешься.

— И чем же леший ваш князя так разозлил?

— Тугоумием своим. Не выносит князь-батюшка глупцов и безумцев.

— Это что же, князь ваш старость не уважает? Небось помладше лешего-то будет, — вдруг неожиданно для себя заступилась за лешего Злата.

— Да не в том дело, Златушка, — покачал головой Татко и спрыгнул с лавки. — Сидел бы тихонько, так ведь на всю округу распустился. То мудями перед русалками потрясает, то лешачат за реку уведет, то мышей лесных в поле выпустит. А жители все к князю идут, мол, угомони. Лесную работу есть кому делать, это все знают — лесовиков теперь полно у нас. Да только иной раз он всем только мешает и болтовней своей, и безумствами.

Злата погрустнела. Вспомнился дом и старый Молчан, что прозвище свое получил вовсе не за молчание. Только и слышно было от его бабки, мол, помолчал бы уже! Любил он глупые байки травить да девок пониже поясницы шлепать. Злата не помнила его другим, да нянюшка сказывала, что когда-то Молчана звали Вышемиром. Да в битве с татарами тюкнули его по голове хорошенько, едва жизнь сберег. С тех пор зачах он и стал себя вести как маленький ребенок. Отец не гнал его со двора, потому как верной службой тот ему служил много лет — обучал отрока Мирона грамоте и ратному делу. Злате стало жаль лешего, потерявшего ум. Наверняка к нему все так же относились, как к Молчану. С пренебрежением и насмешкой. А жестокий князь и вовсе запугал!

— А на реку ты зачем ходила, Злата? — сощурившись, спросил домовой. Златой он ее называл только когда был чем-то недоволен. Обычно ласковый и мягкий голос Татко становился низким и вкрадчивым. Будто под кожу лез. Чаще всего он таким становился если она тайком делала его работу.

— Ты ж мне не рассказываешь ничего, — вскинулась девушка. Скрестив руки на груди и поджав под себя ноги, отвернулась. Помолчав и увидев, что домовой как ни в чем не бывало уселся нанизывать грибы на нитку, продолжила: — Что за человека ищет водяной мужик? Почему мне остаться нельзя? И чего великий князь не катится в свой богатый дворец к своему золоту, а сидит тут сычом?

Деловито работая большой иглой, Татко поджал губы и высунул язык, будто от старания, но Злата уже как облупленного его знала. Не умел он претворяться! Сейчас закончит и мигом примется за другое дело, которое можно и отложить. Изба им с голоду помереть не даст — это Злата знала наверняка, потому как припасы в сундуках ее не заканчивались, хоть и казалось, что хватит их всего на седмицу. Черпала она и зерно, и постное масло, и муку из неведомых закромов. Сегодня к вечеру сундук уже пуст, а завтра утром полнехонький опять. Одним словом — волшебная! Поэтому Злате казалось, что Татко слишком уж старается, не позволяя себе побездельничать, будто на его шее сидит жена, семеро ребятишек и полный двор скотины.

Злата поняла, что обидой от него ничего не добиться и, усевшись на полу рядом с его лавкой, потерлась щекой о его колено. Ласку Татко любил, хоть и смущался люто.

— Ну расскажи, Татушко, — законючила Злата, а у самой из груди смешок так и рвался.

— Водяной-батюшка должен… — начал домовой, но осекся. Дверь открылась и на пороге появился Кощей с корзиной в руках. Неужели это он по грибы ходил, пока Злата была в бегах и Красаву у реки искала? Строго оглядев девушку и домового, он бухнул корзинкой по столу и из нее выпала шишка, покатилась по столу, упала на пол и закатилась Злате под подол. Князь проследил за шишкой и остановил взгляд на расцарапанных коленях девушки, что из-под подола торчали. Смекнув, что с задранным подолом сидит, она вспыхнула, как головня, вскочила, поправляя платье и пытаясь унять сердце. Кощей подошел к ней вплотную, наклонился, поднял шишку с пола и, бросив к остальным, вышел из избы.

Злата судорожно вздохнула и осела. Медленно дыша, она гладила ладонью доски пола и ничего перед собой не видела. Страх ли это был? Животный, удушающий, пронзающий сердце. Слыхала она от соседских кумушек, что нередкое это дело — со страху помереть. Молодые и здоровые люди порой хватаются за грудь и падают замертво, услышав дурную весть, или испугавшись. Близость Князя Тьмы пугала ее до немоты во всем теле, но было еще что-то, с чем мириться не хотелось.

Вскочив с пола, она вылетела из избы, оглядела двор, нашла Кощея у опушки ближнего леса и бросилась к нему. Подлетев и глядя ему прямо в глаза, она глубоко вдохнула и… разом растеряла всю свою прыть. Дыхание застряло в груди, а глаза предательски забегали по его лицу и волосам. И что она хотела ему сказать вообще? Дуреха, надо было сначала придумать, а потом бежать. Опустив голову, она забыла все слова, а в голове только и крутилось «золотое шитье». Расшитая золотом рубаха пахла сосновой смолой и пылью. Он него никогда не разило потом, как от обычных мужиков, даже если он рубил дрова или таскал воду. Злате вдруг захотелось понюхать и себя. Не несет ли от нее, как от хлева? Она ведь уже больше двух лун в бане не была. Сглотнув, она наконец облизнула губы пересохшим языком и, не сумев поднять взгляда, тихо сказала: