Начать следовало с заказа. Потом назвать семьдесят свободных крон, обещанные сто шестьдесят и девяносто, ради которых он взял работу. Сказать про срок. Не заставлять ее самой вытягивать цифры и не ссылаться на дорогой дом, который она выбрала еще до приглашения.

Он не знал, что она ответит.

За открытой дверью террасы тихо шумело море. Где-то там Беата слушала арки без него. Конрад оставил часы на виду и больше не открывал футляр.

Сначала Беата сидела к берегу вполоборота. Пристань давно скрылась за мысом, а она все еще смотрела туда, где на воде лежала узкая полоса солнечного света. Синюю накидку она сложила на коленях. Ей то и дело хотелось повернуться к Конраду, и каждый раз она встречала взгляд незнакомого человека.

Женщина в широкополой соломенной шляпе, которая подвинулась при посадке, поймала поднятые ветром поля.

— У вас не найдется лишней булавки?

— К сожалению, нет.

Соседка прижала шляпу обеими руками.

— Муж уверял, что на воде совершенно тихо. Он у меня редкий знаток мест, в которых не бывал.

На корме круглолицый мужчина попытался изобразить, что разговор идет не о нем. Ветер немедленно поднял край его шляпы. Мужчина схватился за нее и потерял достоинство, зато сохранил головной убор.

Беата невольно улыбнулась.

— Ваш хотя бы поехал, — сказала она и тут же пожалела, что сказала.

Но соседка не стала расспрашивать. Она только показала на приближавшиеся скалы, которые отсюда уже хорошо просматривались.

Каменные арки показались ниже и шире, чем на рисунке возле билетной кассы. Две стояли отдельно, третья почти сливалась с обрывом; свет проходил сквозь нее длинной золотистой щелью. Лодочник убрал парус, и лодка медленно вошла в спокойную воду под защитой мыса. Здесь пахло солью и нагретым камнем.

— Сейчас, — сказал лодочник. — Только всем разом не подсказывать.

Мужчина на корме уже открыл рот и послушно закрыл.

Беата ждала чего-то звонкого. Раздался низкий протяжный звук, будто мокрым пальцем медленно провели по краю огромного бокала. Потом к нему присоединился второй, выше. Она даже выпрямилась: звук окружал лодку, и трудно было понять, откуда он идет.

— Это большая арка, — пояснил лодочник. — А узкая отвечает, когда ветер доворачивает.

Узкая ответила не сразу. Лодку покачнуло, за бортом шевельнулись длинные водоросли. Беата задержала дыхание вместе с остальными и вдруг услышала тонкий, неровный голос камня. Он держался несколько мгновений и оборвался.

— Мой муж так ищет чистую рубашку, — негромко сказала соседка.

Мужчина на корме обернулся.

— Между прочим, нахожу.

Смеялись уже все, даже лодочник. Следующего звука Беата ждала с улыбкой, и он пришел совсем другим: две низкие ноты сошлись, расступились, пропустили между собой шелест воды.

На маленькую каменную пристань под арками высаживались по одному. Беата выбрала место на широкой сухой плите, поставила рядом сумку и достала грушу, которую взяла в дорогу. Вторая лежала на дне. Она посмотрела на нее, потом предложила соседке половину первой. Та принесла с лодки нож, а ее муж развернул полотняную салфетку с сыром.

Ни жаловаться, ни объяснять чужим людям свое одиночество Беате не хотелось. Она ела сладкую грушу, слушала камень и старалась запомнить, как полоска солнца перемещалась по внутренней стороне арки. Обида не ушла. Когда рядом смеялась пара, она почти физически чувствовала пустоту у своего плеча. Но этот вечер уже был ее вечером, и отдавать его целиком несостоявшейся встрече она не собиралась.

На обратном пути она сама перебралась на нос. Ветер расправил накидку, лодочник попросил не превращать ее в дополнительный парус, и Беата придержала ткань, смеясь вместе с ним. Над водой зажглись первые огни пристани. Стрелки пристанских часов подходили к половине седьмого.

Конрад ждал у ворот «Солнечной террасы». Не у причала, не на лестнице, где пришлось бы говорить под чужими взглядами. Когда Беата подошла, он отступил, пропуская ее в сад.

— Ты вернулась, — сказал он и сразу покачал головой. — Это я глупо. Беата, мне нужно объяснить, почему я не пришел.

Она остановилась возле освещенного окна.

— Я все-таки поехала.

— Я знаю. Прибежал после отхода. Лодка была уже за молом.

— Там очень красиво.

Ему, кажется, стало еще тяжелее. Беата это увидела и не испытала удовольствия.

— Я хотел быть с тобой, — сказал он.

— Но тебя не было.

— Да.

Проходя через нижнюю веранду, Беата вернула Альме лодочную подушку. В гостиной он не сел, пока не села она. На столе стояли вода и два стакана. Никаких цветов, торжественного ужина или другой попытки занять ее внимание прежде разговора. Беата сняла накидку, аккуратно положила на спинку кресла и вдруг разозлилась на собственную аккуратность.

— Ты снова скажешь, что просто не выспался?

— Нет. Я работал. Переписывал партии новой сюиты для музыкальной палаты. Взял дополнительный заказ до отъезда и привез оставшееся сюда.

Она вспомнила футляр, ранние подъемы, его взгляд на часы.

— Все эти утра?

— Да. И сегодня днем. Думал закончить один участок, потом проверить. Не остановился вовремя.

— Ты дважды сегодня сказал, что придешь.

— Знаю.

— Конрад, я не прошу подтвердить, что у тебя хорошая память.

Он наконец сел напротив, опершись ладонями о колени.

— У меня было семьдесят крон на отпуск. Свободных, после обычных расходов. Я предложил половину, услышал, что наша смета — триста двадцать, и согласился на сто шестьдесят. Мне недоставало девяноста. За этот заказ как раз платят девяносто.

Беата смотрела на него, не сразу связывая знакомые числа с их завтраками и сегодняшним пустым местом.

— Ты знал это еще дома?

— Да.

— И все это время молчал? Думал, успеешь, а я ничего не замечу?

— Я решил, что успею по утрам. Часть сделал до дороги. Остальное оценил плохо. Особенно проверку.

— Почему нельзя было сказать: у меня семьдесят?

Он потер переносицу, потом опустил руку.

— Потому что я уже предложил половину. Мне понравилось, как это прозвучало. А отказываться от своих красивых слов оказалось неприятно.

— Я не просила красивых слов. Я покупала билеты.

— Ты назвала всю цену. Ничего от меня не скрывала. Это я не сказал, сколько могу.

За открытой дверью террасы кто-то передвинул садовый стул. Обычный вечер продолжался с такой обидной легкостью, словно в их комнате ничего не произошло.

— Когда нужно отправить? — спросила Беата.

— Вечерним почтовым судном на пятый день. Послезавтра. Иначе партии не попадут к репетиции вовремя.

— Значит, завтра ты тоже работаешь.

— Да. Я не закончил.

Беата взяла стакан, но пить не стала.

— Ты мог сказать мне на корабле. В первый день. Сегодня за завтраком. Даже возле двери, когда я спросила, встретимся ли мы у причала.

— Мог.

— Мне сейчас особенно не нравится это твое «мог».

— Мне тоже. Но я не хочу придумывать причину, которая сделает мой ответ лучше.

Она откинулась в кресле. Конрад не отвел глаз, и это было лучше новой отговорки. Только легче ей от этого не стало.

— Билет не вернут, — сказала она.

— Я понимаю. Условия были написаны.

— Дело не только в билете. Я там все время хотела повернуться к тебе. Вот что ты пропустил, а не просто лодку.

Он кивнул не сразу.

— Прости меня.

Беата помолчала, слушая, как вода плеснула о стекло, когда она наконец поставила стакан на стол.

— Сегодня я больше не хочу обсуждать деньги.

— Хорошо.

— И говорить, что все в порядке, не хочу.

— Не говори.

Она поднялась. У двери своей спальни остановилась, неожиданно для себя обернулась.

— Арки не поют постоянно. Надо ждать, пока переменится ветер.

Конрад внимательно посмотрел на нее.

— Ты дождалась?

— Да.

Она закрыла дверь не резко. На пальцах еще оставался слабый запах груши, и Беата постояла в темноте, прежде чем зажечь световой камень.