Подтверждение с острова пришло в тот день, когда дождь в Вейдене сумел добраться даже до нижней полки закрытого склада.

Беата Гросс стояла перед мокрым тюком, держа письмо двумя сухими пальцами, и пыталась определить, что именно чувствует сильнее: досаду из-за крыши или радость при мысли о десяти днях без складских забот.

— Столяр уже идет, — сказала Дора Бек. — А ты уже уходишь.

— Сначала надо поднять шерсть.

— Поднимут. Нас здесь осталось одиннадцать человек, не считая меня. Кто-нибудь догадается взяться за второй конец.

Беата посмотрела на подругу поверх письма.

— Ты считаешь, я буду мешать?

— Сегодня? Непременно. У тебя с утра лицо человека, который мысленно сидит под пальмой, а телом требует накладную.

Беата развернула лист. Хозяйка «Солнечной террасы» подтверждала комнаты, встречу у пристани и цену. Внизу аккуратным почерком было дописано, что на острове Эльс все еще тепло и по вечерам достаточно легкой накидки.

На улице ветер ударил дождем в стекло.

— Достаточно легкой накидки, — с удовольствием прочитала Беата.

— Уходи, пока я не попросила забронировать мне соседний дом.

Они еще разобрали два счета. Дора получила ключ от шкафа с договорами и обещание, что Беата не станет посылать ей указания из каждого порта. Затем Беата надела плащ и действительно ушла. За порогом она расправила плечи так резко, что капюшон сполз на глаза.

Конрад пришел вечером с еще теплым хлебом и маленьким пакетом печеных каштанов. У порога он сначала убрал мокрый зонт, потом вынул хлеб из-под сюртука.

— Ты нес его за пазухой?

— Другого сухого места на мне не было. Прошу оценить преданность ужину.

Беата забрала сверток и поцеловала его, прежде чем он успел снять перчатки. Он засмеялся ей в губы, обнял свободной рукой и некоторое время совершенно не интересовался судьбой хлеба.

Они встречались два месяца, но Беата до сих пор радовалась этому первому мгновению каждого вечера: вот он уже здесь, можно больше не угадывать время по звуку колес под окном. В свои сорок шесть она вовсе не собиралась изображать равнодушие ради приличия. Конраду было сорок девять; он тоже не видел особой пользы в том, чтобы отступать от приятного человека на положенное расстояние.

— Хлеб, — напомнил он наконец.

— Что хлеб?

— Кажется, мы прижали его к пуговице.

На корочке обнаружился круглый отпечаток. Беата объявила его знаком хорошего происхождения и отнесла покупку на кухню.

Ужин она приготовила заранее: рыба с луком, отварной картофель и салат. Когда убрали посуду, Конрад заметил на спинке соседнего стула ее длинный шарф.

— Ты его все-таки носишь.

— Конечно. Он хороший.

— Я тогда из гардероба вынес три похожих, прежде чем нашел этот.

Беата рассмеялась. Пять месяцев назад они познакомились после городского концерта, когда в гардеробе перепутали номерки. Она помнила, как Конрад перебирал чужие шарфы с серьезным лицом, а потом спросил, часто ли она посещает музыкальные вечера ради случайного обмена одеждой.

— Ты еще уверял, что красный лучше, — сказала она.

— Красный был ближе. До твоего пришлось добираться.

— Вот, значит, чем ты руководствовался.

Она взяла шарф, набросила ему на плечи и отступила посмотреть. Он поднял подбородок, терпеливо позволяя оценить результат.

— Нет, тебе действительно нужен красный.

— Я подозревал, что честность мне повредит.

Беата сняла шарф, но не сразу убрала руки с его плеч. Конрад повернул голову и поцеловал ее запястье. Им до сих пор было смешно вспоминать тот гардероб; при этом ей все меньше хотелось заканчивать нынешний вечер коротким прощанием у двери.

После ужина Беата положила на стол письмо.

— У меня теперь есть точная дата. Через шесть дней отплытие.

Конрад разгладил край листа, который заворачивался от тепла лампы.

— Эльс?

— Да. Три дня морем, десять полных дней там. Помнишь дом, который я тебе показывала?

— С террасой над белой стеной.

— И с двумя комнатами. Я забронировала его еще до того, как мы начали встречаться. Хотела, чтобы можно было проснуться, посмотреть на море и не видеть рядом дорожный сундук.

— Сундук оскорбился бы.

— Пусть отдыхает отдельно. Конрад, поедем со мной?

Он поднял глаза. Она приготовилась объяснять: две отдельные спальни, общая гостиная, никакой необходимости быть рядом каждую минуту. Но он первым протянул руку через стол.

— Я очень хочу.

Беата вложила пальцы в его ладонь.

— Отпуск в палате ты сможешь взять?

— У меня он как раз со следующей недели. Я собирался чинить книжные полки и смотреть, сколько дней продержусь, прежде чем начну их переставлять.

— Полки подождут.

— Уже слышу, как они согласились.

Она придвинулась ближе, и он поцеловал ее пальцы. От простого движения у Беаты стало тепло не только в руке. Она уже видела их на террасе: темно-синий сюртук на спинке стула, две чашки, море, которое не нужно учитывать в складской ведомости.

— Я оплачу свою половину, — сказал Конрад.

— Я же тебя приглашаю.

— Знаю. Но ехать мы будем вдвоем.

Он произнес это спокойно, без торжественности, как предлагал принести хлеб. Беата не стала спорить. В делах она привыкла к людям, которые прямо говорят, чего хотят; в личной жизни такое спокойствие тоже казалось удобным.

Она достала лист со сметой. В нем были уже оплаченный дом, корабль и несколько намеченных прогулок. Питание в гостевом доме входило в цену не полностью, поэтому ниже она оставила небольшой запас на обеды вне дома.

— Здесь всего триста двадцать крон на нас двоих. С дорогой и тем, что я пока выбрала. Если что-нибудь добавим, отдельно посмотрим.

Конрад перевел взгляд с итоговой строки на окно. Совсем ненадолго; на стекле как раз дрогнул отблеск проехавшего фонаря.

— Сто шестьдесят, значит.

— Да. Но если тебе удобнее иначе…

— Удобно. Моя половина — сто шестьдесят.

Он снова посмотрел на нее и улыбнулся. Беата накрыла его руку второй ладонью.

— Тогда я пока оплачу дорогу и прогулки вместе с домом, а по возвращении рассчитаемся. Так удобнее, чем каждый раз делить платеж.

— Хорошо, — сказал Конрад.

— И надо написать Альме, что гостей будет двое. Ты хорошо переносишь море?

— Я люблю море.

— А корабли?

— Обычно они прилагаются.

Она потянулась за чистой бумагой, но он удержал ее за руку.

— Письмо может подождать до утра?

— Может.

— Тогда покажи мне еще раз эту террасу.

Беата достала рекламный рисунок. Дом на нем выглядел чуть более нарядным, чем в письме хозяйки, зато море было раскрашено такой синей краской, что она каждый раз невольно улыбалась. Конрад придвинул свой стул к ее стулу. Их плечи соприкоснулись.

— Вот здесь будем завтракать, — сказала она. — А сюда, говорят, приходит теплый ветер с бухты. И есть арки, которые звучат. Не инструменты, просто камень и ветер. Хочу услышать.

— Услышим.

— Ты правда едешь?

Он повернулся к ней всем корпусом, как будто ответ заслуживал больше внимания, чем рисунок.

— Правда, Беата. Еду с тобой.

Дома Конрад снял сюртук, повесил его на широкие плечики и только потом достал счетную книжку.

Он не любил считать в верхней одежде. Получалось так, словно деньги могли уйти, пока он устраивается поудобнее, и их требовалось немедленно задержать.

Квартира встретила привычной тишиной. За стеной сосед поставил на плиту чайник; внизу закрылась дверь булочной. Конрад зажег настольный световой камень, поправил под ним деревянную подставку и открыл книжку на странице текущего месяца.

Жалованье музыкальной палаты позволяло ему платить за жилье, хорошо есть, покупать нужные книги и понемногу откладывать. На отпуск он тоже откладывал. Правда, отпуск до сегодняшнего вечера состоял из нескольких поездок к речным заводям и, возможно, нового кресла.