— Я соскучилась, — сказала она.

— Я тоже. Хотя ворота были занимательные.

Они остались на террасе еще ненадолго. Беата пробовала напеть начало понравившейся мелодии, сбивалась, начинала снова. Конрад не поправлял. Под конец она поняла, что напевает совсем другую вещь, и оба засмеялись так громко, что снизу Альма пожелала им доброй ночи с отчетливым ударением на последнем слове.

Утром девятого дня Конрад предложил пойти в старую гавань к полудню.

— Там пекут лепешки в большой круглой печи. Я видел вывеску, когда гулял. Хочу попробовать и приглашаю тебя.

Беата сидела за завтраком с перечнем вещей, которые следовало не забыть при отъезде. Над словами «не забыть» она нарисовала маленький квадрат и теперь пыталась вспомнить, зачем.

— С рыбой?

— Есть с рыбой. Есть с овощами. И есть та, которую хозяин называет лучшей, но при мне никто не выяснил, что в ней.

— Звучит достаточно убедительно. Идем.

Она оставила список под чайной чашкой. Конрад не стал обещать ей лучший обед на острове. Беате это нравилось: можно было просто пойти за лепешками и посмотреть на старую гавань, не сравнивая ее со всеми местами, где им еще не случилось побывать.

Дорога вела вниз, мимо закрытого рыбного склада. На его стене висел щит с нарисованными весами, и обе чаши были заняты одинаковыми тяжелыми чайками. Настоящая чайка расхаживала по крыше, время от времени заглядывая через край.

У печи стояли три стола под полотняным навесом. Беата выбрала тот, который меньше качался. Конрад проверил соседний, переставил оттуда устойчивый стул и спросил, не хочет ли она сначала посмотреть на лодки.

— Хочу поесть, — ответила она. — Лодки пусть подождут. Я не обещала явиться к ним натощак.

За стойкой им показали начинки. «Лучшей» оказалась лепешка с сыром и запеченным луком. Они взяли ее и одну рыбную, договорившись разделить. Хозяин вручил им деревянную дощечку с числом семь.

— Позову.

Беата оглядела два занятых стола.

— Мы седьмые?

— Дощечка седьмая. Другие разбирают быстрее.

— Почему?

— Эта тяжелая.

Конрад взвесил дощечку на ладони, а потом положил посреди стола как важное доказательство. Беата даже хотела спросить, не сделана ли она из старого прилавка, но хозяин уже отвернулся к печи.

В гавани чинили прогулочное судно. Двое работников устанавливали новое сиденье и, судя по мерным движениям рук, спорили о его длине. Третий сидел на старом, держа инструменты. Беата показала на него.

— Самое разумное место.

— Пока не попросят встать.

Лепешки принесли на одной большой тарелке, надрезанные, но не разделенные. Они потянули каждый за свою половину, сыр удержал добычу, и Конраду пришлось взять нож. В результате рыбную лепешку разделили поровну, а той, что с луком, Беата забрала чуть больше.

— Ты могла просто попросить, — сказал он.

— Я рассчитывала, что ты не заметишь.

— У меня сорок девять лет наблюдений за обедами.

— А у меня сорок шесть лет практики.

Хозяин принес салфетки и услышал только последнее.

— Тогда нам еще учиться и учиться, — сказал он и ушел, прежде чем Беата успела объяснить.

Они досидели до того момента, когда новое сиденье все-таки установили на судне. Работник с инструментами первым попробовал его, одобрительно качнулся, и двое остальных разом крикнули, чтобы он сидел спокойно. Конрад допил воду и попросил счет.

Беата достала свой кошелек по привычке, заметила это и убрала обратно. Он расплатился без торжественности. На тарелке остались две крошки; он собрал их салфеткой, чтобы ветер не нес на соседний стол, и встал.

— Теперь лодки?

— Теперь можно.

Они обошли гавань по каменной дорожке. Здесь не было ни нарядных лавок, ни красивых террас, зато на причале лежала свернутая парусина необычного светло-коричневого оттенка. Беата остановилась рассмотреть край. Конрад подождал, потом напомнил, что она не на закупке.

— Я и не покупаю. Я любуюсь.

— Парусиной?

— Очень хорошей парусиной.

Он взял ее под руку, и они пошли дальше, к мосткам, откуда были видны узкие домики на другом берегу гавани. Вода отражала оконные ставни цветными пятнами: желтыми, белыми, синими. До ужина было далеко, и они задержались у воды.

С дальнего берега отчалил пустой баркас. Человек на корме вел его длинным шестом и напевал что-то, неразличимое из-за скрипа дерева. Конрад прислушался, но угадывать песню не стал. Беата положила локти на теплый каменный парапет. Из окна напротив вытряхнули полосатую скатерть, и на мостки немедленно спустились три птицы, хотя крошек до них явно не долетело.

— У них тоже есть любимое заведение, — сказала она.

— И никаких тяжелых дощечек.

Птицы еще немного походили вдоль воды и разлетелись. Беата дождалась, пока баркас скроется за поворотом, и только тогда сама предложила возвращаться.

Вернувшись, они застали Альму в гостиной с приготовленным счетом. Беата заранее попросила закрыть расчеты до последнего дня, чтобы утром отъезда не искать монеты по карманам.

— До утреннего отъезда все включено, — сказала хозяйка. — Обе оставшиеся ночи, завтрак перед дорогой и экипаж к судну. На пристани вам больше платить не придется, если не накупите еще сундук вещей.

— Сундук не обещаю, — ответила Беата.

Конрад посмотрел на нее с преувеличенной тревогой.

Альма перечислила оплаченные дни, показала запись об экипаже и оставила им счет для проверки. Они перенесли бумаги на стол у террасы. Обратные билеты были куплены заранее; сегодняшние лепешки Конрад записал последней строкой среди небольших расходов. Беата сверила цифры второй раз, уже без поспешности.

— Триста сорок шесть, — сказала она. — Купальни и несколько дополнительных выходов прибавили к первому расчету двадцать шесть.

Он повернул к себе лист.

— Да. Семьдесят мои. Здесь все сходится.

Первоначально они собирались рассчитаться дома, но теперь все цифры были известны, и Конрад предложил закончить здесь. Они сверили, сколько он уже заплатил на месте, включая сегодняшний обед: все это уже входило в семьдесят, а не добавлялось сверху. Конрад отсчитал остаток своей согласованной доли и положил деньги рядом с листком. Беата вписала свои двести семьдесят шесть.

— Моя часть. Просторные комнаты я по-прежнему считаю удачным решением, — сказала она.

— Я тоже. Особенно когда ты ищешь жакет в одной, а я сижу в другой и уже знаю, где он.

Беата не удержалась от улыбки.

— Следующую такую важную находку сообщай сразу.

Он провел ногтем вдоль края счета, выравнивая его с остальными бумагами.

— За партии мне заплатят уже дома. Те девяносто сюда дописывать не будем.

— Конечно. Мы ведь это решили.

Она поставила точку после своей суммы. Конрад убрал кошелек. Никакой оставшейся графы для будущего расчета между ними на листке не было.

Беата отнесла Альме деньги и получила отметку об оплате. Вернувшись, нашла Конрада за разгадыванием утреннего списка.

— Здесь квадрат. Это сундук?

— Не знаю. Я нарисовала и забыла.

— А этот пункт что означает: «синий»?

— Жакет.

— Он на стуле. Можешь считать, что я своевременно сообщил.

Беата зачеркнула пункт, потом квадрат. Они разложили на диване будущий дорожный багаж, убедились, что ничего особенно страшного не приобрели, и убрали обратно: до сборов оставался целый день.

Под вечер на террасе поднялся ветер. Конрад придержал край оплаченного счета чашкой, а Беата забрала бумаги в дорожную сумку. На столе остались только хлеб, груши и маленькая тарелка сыра. Она отрезала ему кусок побольше. Он посмотрел на тарелку, потом на нее, и ничего не сказал. Только подвинул свой стул ближе.

В последнее полное утро на Эльсе Беата проснулась раньше обычного и некоторое время слушала дом. Внизу звякала посуда, по лестнице поднимался служитель с корзиной чистого белья. За стеной Конрад открыл ставни. Следом послышалось короткое удивленное восклицание.