— Мне неприятно, что ты потратишь больше, чем собиралась, когда позвала меня.

— Я бронировала эти комнаты для себя, Конрад. Простор, террасу, вид. Мне это нравится. Если бы ты не поехал, я все равно заплатила бы за них. Не надо сейчас делать вид, что я вынужденно содержу лишнюю комнату.

— А дорога и прогулки?

— Там прибавилось. Я могу и хочу заплатить. Только не хочу получить за это молчаливое согласие на все мои прогулки.

Он посмотрел ей в лицо.

— И я не хочу давать его вместо денег.

Беата провела карандашом под его именем. Рука сама потянулась подсчитать разницу, но она остановилась.

— Остальное по фактическому счету возьму я. Потом посмотрим, что получилось, без угадывания заранее. Твои семьдесят не превратятся в восемьдесят из-за того, что я выберу десерт.

— А девяносто за заказ?

— Это твой заработок.

— Я брал этот заказ именно для поездки.

— А теперь мы договариваемся иначе. Я не собираюсь выставлять тебе новый счет, когда Петер заплатит.

Конрад немного помолчал.

— Мне нужно услышать это еще раз, когда будем считать перед отъездом.

Беата почувствовала легкий укол: он не сразу поверил простому предложению. Но ведь и она за утро уже успела превратить деньги в способ прекратить его работу.

— Хорошо. Услышишь. И если захочешь потом что-то для нас купить, сначала скажешь что, а не принесешь мне девяносто крон с извинениями.

— Девяносто крон, завернутые в цветную бумагу, выглядели бы плохо.

— Особенно если бумага дорогая.

Он рассмеялся, коротко, с облегчением. Беата тоже улыбнулась, но листок не убрала.

— Теперь завтра, — сказала она. — Пятый день. До какого часа тебе нужно работать?

Конрад повернул бумагу к себе и взял карандаш только после ее кивка.

— Сегодня еще с четырех до половины седьмого. Завтра с девяти до полудня. Потом обед, перерыв. С часу до четырех — последняя сверка. Если найду исправление, у меня останется время переписать лист и высушить. Почтовое судно уходит вечером; я отнесу пакет заранее, не к последнему звонку.

— А если ты поймешь в одиннадцать, что не укладываешься?

— Скажу в одиннадцать. Не стану ждать, пока ты сама заметишь, что меня нет.

Он записал время отчетливыми цифрами. Беата узнала его рабочую руку: даже карандаш двигался размеренно, оставляя между строками одинаковый промежуток.

— Завтра я не буду подстраивать весь день под твой обед, — сказала она.

— Не надо.

— Но, если захочу вернуться, ты действительно выйдешь в полдень?

— Да. Полчаса мне нужны в любом случае. Я не стану делать вид, что глаза могут проверять ноты без перерыва.

— Тогда встреча не обещана. Встреча возможна.

— Согласен.

Она подумала, что фраза получилась похожей на протокол, и поставила рядом маленькую кривую чашку. Конрад оценил рисунок.

— Это чайник?

— Это обед. Я не переписчик оркестровых обедов, не требуй точности.

На шестой день они записали берег. Беата сначала поставила время выхода, затем зачеркнула и спросила:

— После завтрака подойдет?

— Да. Если ты не будешь ждать меня в половине седьмого.

— В половине седьмого я могу ждать только продолжения сна.

Она решила взять корзину у Альмы. Конрад вызвался нести ее. Они сразу договорились, что не будут идти до дальнего маяка только потому, что он нанесен на карту: Беате хотелось посидеть у воды, а не выиграть состязание с нарисованной береговой линией.

Когда дошли до восьмого дня, она придержала лист пальцами.

— Концерт я оставляю.

— Конечно.

— Не говори «конечно», если имеешь в виду, что тебе опять придется идти.

Конрад опустил глаза на ее запись.

— Мне не хочется в зал. Я всю неделю до отъезда сидел над музыкой, здесь тоже. Хорошую музыку я от этого не разлюбил. Но в тот вечер лучше погуляю или останусь читать.

Беате стало немного жаль. Она уже представляла их рядом в красивом зале, и картинка не исчезла только оттого, что они наконец разумно разговаривали.

— Мне хотелось пойти с тобой, — сказала она.

— Знаю.

— Я все равно пойду.

— Расскажешь потом, если захочешь?

— Захочу. Долго.

— Тогда я успею прочесть книгу до твоего возвращения.

Она толкнула его карандашом в руку. Он перехватил карандаш, не ее пальцы, и положил на стол.

Оставшиеся дни они пока не заполняли. Беата сложила бумагу пополам, но не убрала в сумку: оставила между стаканами, чтобы оба могли посмотреть. До четырех оставалось немного времени.

Конрад поднялся.

— Я пойду работать.

Она тоже встала и на мгновение коснулась его запястья. Под пальцами была теплая кожа, знакомая за два месяца встреч и вдруг снова непривычная.

— Иди. А я хочу примерить покупку.

Он посмотрел на сверток у стены.

— Можно потом увидеть?

— Можно. Только не обещай похвалить заранее.

— Я собирался сначала посмотреть.

Беата выпустила его руку. Когда дверь его комнаты закрылась, она развязала бумагу, расправила синий шарф и подошла к зеркалу. За стеной больше не было тайны. Там был Конрад, его стол и работа до половины седьмого. У нее оставался весь теплый вечер, и она пока не знала, чем его заполнит.

На пятый день Беата проснулась от тихого стука в дверь. Она села, ожидая непредвиденной перемены, но Конрад всего лишь спросил, завтракать ли им на террасе или ей еще хочется поспать.

— Который час?

— Половина восьмого.

— Тогда завтракать. Но сначала дай мне четверть часа на возвращение в приличное общество.

— Я задержу общество булочкой.

За дверью послышались его шаги. Беата откинула покрывало и улыбнулась раньше, чем успела вспомнить, почему последнюю пару дней не улыбалась по утрам.

Завтрак прошел без обсуждения вчерашнего разговора. Конрад спросил про шарф, который вечером похвалил за цвет, но запутался в попытке объяснить отличие каймы от края. Беата предложила сегодня пользоваться простыми словами. Он назвал шарф синим и осторожно добавил, что Беата в нем красивая.

— Так намного понятнее, — сказала она.

— Я мог сэкономить вчера три предложения.

— Зато теперь знаешь, что у ткани бывает кромка.

— Пока не попросят показать.

Без четверти девять он ушел к себе. Беата осталась за столом с книжкой, которую привезла из Вейдена и в дороге едва успела начать. На обложке был нарисован дом с нелепо высокой крышей. Внутри, судя по первым страницам, хозяйка этого дома собиралась выдать замуж племянницу, а племянница предпочитала чинить лодки.

Обычно Беата не стала бы утром читать о чужих хлопотах, когда на настоящем острове столько всего. Но сегодня ей хотелось узнать, как племянница выкрутится. Она прочла две главы, рассмеялась над плохо придуманным алиби и решила продолжить у моря.

В записке на столе она указала только, что будет на нижней набережной и, возможно, вернется к обеду. Потом зачеркнула «возможно»: они это уже обсудили, и незачем было выдавать свободный день за туманное обещание. Написала вместо этого: «На обед не жди. Если успею, сама найду тебя внизу». Подумав, добавила: «Булочки не все изъяты обществом».

На набережной сдавали кресла под длинным полосатым навесом. Беата выбрала то, у которого имелась широкая подставка для ног, и заказала лимонную воду. Здесь подавали напитки в тяжелых стаканах, которые не опрокидывал ветер. Это удобство она сразу одобрила.

Соседнее кресло занимал пожилой господин, методично читавший один и тот же лист газеты. Время от времени он переворачивал его, словно надеялся, что на обратной стороне за прошедшие минуты появились новые события.

Беата раскрыла книгу. Героиня добралась до лодочной мастерской. В эту минуту под ногами Беаты возникла маленькая собака с веревочным обрывком во рту. Собака положила обрывок на подставку и отступила.

— Нет, — сказала Беата. — Мы не знакомы.

Собака наклонила голову.