Он посмотрел на меня.

Я сама протянула ему чашку.

Со стороны никто бы не придал значения такому пустяку, но для меня он оказался важным.

После завтрака Эмилио ушёл в душ, а Риандре собрался в кабинет. Я осталась на кухне, собирая тарелки.

Он остановился у двери.

— Лея.

— Да?

— Сегодня мне нужно работать.

— Хорошо.

— Но если захочешь продолжить разговор...

Он замолчал.

Раньше на этом месте обязательно прозвучало бы привычное «приди ко мне». Я почти ждала этих слов.

Однако Риандре закончил иначе:

— Скажи.

Я улыбнулась.

— Скажу.

Он ушёл, а я осталась одна.

Три чашки стояли возле мойки.

Чёрная. Белая. Бежевая со сколом.

Ни одна не подходила к другой.

Раньше мне нравилось думать, что именно я делаю нас похожими, соединяю совершенно разных людей и сглаживаю все острые углы.

Теперь впервые пришла другая мысль.

Может быть, нам вообще не обязательно становиться похожими.

Я взяла свою чашку и провела пальцем по сколу. Он появился давно, но чашка от этого не перестала быть моей. Я по-прежнему любила её, пользовалась ею каждое утро и никогда не путала с другими.

И вдруг подумала, что, возможно, со мной всё точно так же.

Не обязательно чинить каждую трещину так, чтобы её никто не заметил.

Иногда достаточно просто перестать её прятать.

Эмилио

Я всегда считал себя хорошим мужем для Леи и другом для Риандре. Не идеальным, конечно. Это было бы смешно. Но достаточно хорошим, чтобы не сомневаться в собственных достоинствах. Я знал, какой чай любит Лея, когда у Риандре пора отобрать телефон и заставить поесть, как сделать так, чтобы после тяжёлого дня дома стало легче, а не тяжелее. Не лез, не давил, не требовал. Очень удобный набор качеств. Особенно если никогда не задаваться вопросом, почему тебе настолько важно быть хорошим.

После завтрака я ушёл в душ, хотя особой необходимости в этом не было. Просто больше не хотел сидеть на кухне, где каждая вещь напоминала о нашем разговоре. Вода шумела достаточно громко, чтобы заглушить собственные мысли. Во всяком случае, я на это рассчитывал. Но голос Леи продолжал звучать в голове: «Тебе я давала всё раньше, чем ты успевал попросить».

Неправда.

Именно такой была моя первая реакция. Я ведь не просил её отменять планы, улыбаться, когда плохо, или угадывать моё настроение. Вообще почти никогда ничего не просил. И вдруг понял, что именно в этом могла заключаться проблема.

Я выключил воду и некоторое время стоял в неожиданно тихой ванной. Я всегда гордился тем, что ничего не требую. Особенно рядом с Риандре, на фоне которого моё поведение выглядело образцом деликатности.

Он говорил:

— Иди сюда.

Я добавлял:

— Если хочешь.

Риандре мог одним взглядом заставить всех в комнате выпрямиться, а я разряжал обстановку шуткой. У нас было прекрасное распределение ролей: он — давление, я — свобода.

Очень красиво.

Пока не выяснилось, что свобода, при которой человек сам постоянно угадывает, как сделать тебя счастливым, тоже может оказаться тяжёлой. Я вытер лицо полотенцем и посмотрел в зеркало.

— Молодец, Эмилио.

Отражение не впечатлилось.

В мастерскую я приехал позже обычного. Карло уже был там, лежал наполовину под машиной и ругался на итальянском с таким вдохновением, будто проводил мастер-класс по ненормативной лексике.

— Доброе утро.

— Нет.

— Согласен.

Он высунул голову из-под машины и посмотрел на часы.

— Ты опоздал.

— Случается.

Карло прищурился.

— С женой поссорился?

Я снял куртку.

— С чего ты взял?

— У тебя лицо человека, который всю дорогу придумывал аргументы и ни один не сработал.

Я бросил на него взгляд.

Карло усмехнулся. Поначалу мои семейные истории невероятно его развлекали. Потом он привык, но от возможности меня подразнить по-прежнему не отказывался.

— Серьёзно всё?

— Работай.

— Значит, серьёзно.

— Карло.

— Всё, молчу.

Мне очень хотелось предложить ему заткнуться, но вместо этого я надел перчатки и полез под капот. Машины хотя бы не обижаются, если неправильно понимаешь их молчание. Они просто перестают работать, честно сообщая, что ты где-то облажался. Через полчаса я почти перестал думать о доме. Руки были заняты проводкой и креплениями, вокруг пахло металлом и маслом. Здесь существовали понятные неисправности, которые можно было обнаружить и исправить.

Потом завибрировал телефон. Лея. Я схватил его быстрее, чем следовало.

«Ты забыл контейнер с обедом».

Я некоторое время смотрел на экран. Карло, разумеется, заметил.

— Она написала?

— Да.

— И?

— Забыл еду.

— Трагедия.

Появилось второе сообщение.

«Я не привезу. Ты взрослый».

Я рассмеялся. Гораздо громче, чем ожидал. Карло поднял брови.

— Что?

— Ничего.

Я быстро набрал:

«Жестоко».

Ответ пришёл почти сразу:

«Работаю над собой».

Улыбка постепенно исчезла. Она действительно старалась. Училась не бросаться спасать, не угадывать чужие желания и не превращать заботу в обязанность. Значит, теперь моя очередь. Я начал печатать:

«Как ты?»

Остановился и стёр сообщение. Не потому, что спрашивать было нельзя. Конечно, можно. Но я слишком хорошо знал себя. Если Лея ответит, что всё нормально, я с облегчением решу, будто проблемы закончились. Если скажет, что ей плохо, захочу немедленно сорваться домой. А если вообще не ответит, проведу остаток дня, придумывая самые неприятные объяснения её молчанию. Вопрос был бы не столько о ней, сколько о моём желании успокоиться. Вместо него я написал:

«Обед переживу».

Она поставила сердечко. И всё.

Я убрал телефон, неожиданно обнаружив, что не продолжать разговор гораздо сложнее, чем задать десяток вопросов.

В обед я купил сэндвич. Ужасный. Хлеб был сухим, начинка безвкусной, а соус напоминал результат неудачного химического эксперимента. Карло сидел напротив и наблюдал, как я пытаюсь это съесть.

— Ты сегодня молчаливый.

— Наслаждайся.

— Не могу. Непривычно.

Я откусил ещё кусок, поморщился и отложил сэндвич.

— Карло.

— Да?

— Ты когда-нибудь делал что-то хорошее для человека не потому, что ему это нужно, а потому, что тебе самому необходимо чувствовать себя хорошим?

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Это вопрос с подвохом?

— Нет.

— Тогда да.

— И?

— И ничего.

— Очень содержательно.

Карло вытер руки салфеткой.

— А что ты хочешь услышать? Если я готовлю жене кофе, потому что люблю её и потому что мне нравится быть хорошим мужем, кофе от этого становится хуже?

— Нет.

— Тогда в чём проблема?

Я посмотрел на свой несчастный сэндвич.

— А если она вообще не хочет кофе.

Карло кивнул, словно ответ был очевиден.

— Тогда спрашивай.

Я фыркнул.

— Всё у тебя просто.

— Машины сложнее людей только потому, что не умеют говорить.

Я медленно поднял на него глаза.

— Это худшая мудрость, которую я слышал за последнее время.

— Но ты её запомнишь.

К сожалению, он был прав.

К вечеру я устал сильнее обычного, хотя физически чувствовал себя прекрасно. Проблема заключалась в том, что весь день я слишком внимательно следил за собственными порывами. Несколько раз собирался написать Лее, хотел спросить Риандре, связывалась ли она с ним, и едва не заехал в кондитерскую за её любимым десертом. Ничего плохого в сладком не было. И она, возможно, даже обрадовалась бы. Но сегодня я слишком хорошо понимал, зачем собираюсь его купить. После тяжёлого разговора десерт был моим способом сказать: давай уже всё будет хорошо. Давай снова станем прежними, чтобы мне не приходилось чувствовать себя таким беспомощным. Я проехал мимо кондитерской. Было почти физически больно. Смешно, учитывая, что речь шла всего лишь о пирожных.