Мне по-прежнему не нравится эта мысль. Но я научился с ней жить. Почти.

Сегодня Лея опаздывает на двадцать три минуты. Разумеется, я знаю точное время. Эмилио сидит напротив за кухонной стойкой и старательно делает вид, что не замечает, как часто я смотрю на часы.

— Не начинай, — говорит он.

— Я ничего не делаю.

— Вот именно. Зато у тебя лицо делает.

Я поднимаю на него взгляд.

— Какое лицо?

— Риандре.

— Очень содержательно.

Эмилио усмехается и возвращается к телефону. Мой лежит рядом. Я могу написать Лее. Задать совершенно обычный вопрос, который задают друг другу тысячи людей.

Где ты?

Палец почти касается экрана. Но я останавливаюсь. Она сказала, что задержится. Я знаю, что она занята, и у меня нет никаких причин предполагать, будто что-то случилось. Просто мне не нравится ждать. Эмилио замечает мои колебания, но ничего не говорит. Сволочь. Через минуту хлопает входная дверь.

— Я дома!

Лея появляется в прихожей с огромным пакетом, который едва помещается у неё в руках.

— Ты опоздала, — сообщаю я.

Она останавливается и смотрит на меня. Эмилио закрывает лицо ладонью.

— На двадцать три минуты, — зачем-то уточняю я.

Лея приподнимает бровь.

— Ты считал?

— Нет.

— Ри.

Я вздыхаю.

— Немного.

Она улыбается, снимает пальто и подходит к нам. Не извиняется за опоздание. А я не требую объяснений, почему она задержалась. Для нашей семьи это уже серьёзный прогресс.

— Что купила? — спрашивает Эмилио.

Лея ставит пакет на стол с таким видом, будто принесла нечто исключительно важное.

— Чашки.

Я смотрю на неё.

— Зачем?

— Потому что захотела.

Хороший ответ. Очень. Она достаёт из пакета три чашки. Все разные. Разумеется. Эмилио немедленно забирает синюю.

— Моя.

— Я ещё не сказала, кому какая, — возмущается Лея.

— Поздно.

Он уже рассматривает свою добычу, совершенно довольный выбором. Лея качает головой и поворачивается ко мне.

— А тебе какую?

Я почти автоматически собираюсь выбрать чёрную. У меня всегда была чёрная чашка, и менять эту привычку не имело никакого смысла. Но потом замечаю другую. Светлую, с неровной золотой полосой по краю. Совершенно не в моём стиле.

— Эту, — говорю я.

Лея удивлённо смотрит на меня.

— Серьёзно?

— Да.

Эмилио немедленно вмешивается:

— Кто ты и что сделал с моим мужем?

Я предпочитаю не отвечать. Лея улыбается и ставит выбранную чашку передо мной. Свою старую бежевую она, конечно, не выбрасывает. Та по-прежнему стоит на кухне, с небольшим сколом на краю, который когда-то казался мне достаточной причиной купить новую. Теперь среди наших чашек появилась ещё одна лишняя. Получилось несимметрично, совершенно не похоже на аккуратный набор, который я когда-то выбрал бы для этого дома. И почему-то меня это больше не беспокоит.

Лея ставит чайник, Эмилио немедленно начинает спорить с ней о количестве сахара, а я наблюдаю за ними, прислонившись к кухонной стойке. Когда-то я назвал бы такую картину спокойствием. Теперь понимаю, что это не совсем подходящее слово. Спокойствие предполагает отсутствие проблем. А у нас они появляются с завидной регулярностью. Мы спорим, злимся, иногда обижаемся друг на друга. Бывает, кто-нибудь уходит, потому что хочет побыть один, а остальные не всегда умеют принять это без раздражения. Лея всё чаще говорит «нет». Эмилио перестал считать своей обязанностью немедленно делать всех счастливыми. Я по-прежнему пытаюсь всё контролировать, хотя теперь хотя бы замечаю это до того, как успеваю раздать распоряжения.

Не всегда. Но чаще.

И при всём этом мы продолжаем выбирать друг друга. Каждый день. Не потому, что кто-то из нас сумел удержать остальных или убедить, что без него будет хуже. Наверное, именно это оказалось самым трудным. И самым ценным.

Лея ставит передо мной новую чашку.

— О чём думаешь?

Раньше я наверняка ответил бы, что ни о чём. Не из желания что-то скрыть. Просто не привык делиться мыслями, пока сам не приведу их в порядок. Теперь иногда позволяю себе говорить раньше.

— О вас.

Эмилио немедленно фыркает.

— Началось.

Лея смотрит внимательнее.

— И?

Я беру чашку. Светлую, с неровной золотой полосой. Совсем не ту, которую выбрал бы ещё несколько месяцев назад.

— О том, что мне повезло.

Лея улыбается.

— Очень романтично.

— Я стараюсь.

— Плохо.

— Знаю.

Эмилио смеётся, Лея подхватывает, и через секунду я тоже позволяю себе улыбнуться. Я смотрю на них обоих и впервые не пытаюсь представить, сколько продлится этот момент. Не думаю о том, что однажды всё может измениться, и не ищу способа заранее защитить нас от возможных потерь.

Просто остаюсь здесь.

Рядом с ними.

Пока они выбирают то же самое.

Эмилио

Прошёл год и три месяца.

Я знаю это совершенно точно, но не потому, что считаю дни.

Этим у нас занимается Риандре.

Он, разумеется, утверждает, что ничего подобного не делает.

Однажды за завтраком он совершенно спокойно сообщил:

— Сегодня год и три месяца.

Лея подняла глаза от своей бежевой чашки. Той самой, со сколом, которую она упорно продолжала использовать, хотя новые чашки давно заняли добрую половину кухонного шкафа.

— С чего? — спросила она.

Риандре посмотрел на неё так, словно ответ был совершенно очевиден.

— С твоего возвращения.

Я перестал жевать.

Лея тоже замерла.

— Ты считаешь?

— Нет.

Мы одновременно посмотрели на него.

Риандре раздражённо выдохнул.

— Я помню дату.

— Конечно, — согласился я.

— Замолчи.

Лея улыбнулась в чашку.

Перед Риандре стояла светлая кружка с неровной золотой полосой по краю.

Та самая, которую он выбрал в день, когда Лея принесла домой три новые чашки.

До сих пор не понимаю почему.

В смысле, почему именно эту.

Она совершенно на него не похожа. Раньше Риандре предпочитал вещи строгие, практичные и желательно такие, которые можно расставить по линейке.

А теперь чаще пьёт кофе из этой странной светлой чашки, хотя старая чёрная никуда не делась.

Однажды я спросил, чем она ему так понравилась.

Он посмотрел на меня и ответил:

— Нравится.

С таким видом, будто этого объяснения более чем достаточно.

Возможно, он прав.

Ненавижу, когда приходится это признавать.

За год и три месяца с нами не произошло ничего особенно грандиозного.

Никто не уходил навсегда, никто неожиданно не появлялся на пороге в красном пальто, а Пабло больше не пытался связаться с Леей.

Соланж однажды прислала ей открытку из Парижа.

Лея поставила её на холодильник.

Риандре три дня делал вид, что не замечает.

На четвёртый всё-таки спросил:

— Она обязательно должна здесь висеть?

Лея даже не обернулась.

— Да.

— Почему?

— Потому что мне нравится картинка.

— Это Эйфелева башня.

— Именно.

Открытка висит до сих пор.

Подозреваю, теперь уже из принципа.

Впрочем, мы тоже не превратились за это время в каких-то совершенно других людей.

И это, пожалуй, самое важное.

Риандре по-прежнему любит командовать, иногда даже слишком. Лея всё ещё может согласиться на что-нибудь прежде, чем успеет понять, действительно ли этого хочет.

А я до сих пор замечаю чужое плохое настроение гораздо быстрее собственного.

Просто теперь кто-нибудь из нас обычно успевает это заметить.

Иногда сам человек.

Иногда двое остальных.

На прошлой неделе Риандре вошёл на кухню, где Лея сидела с ноутбуком, и сообщил:

— Завтра в семь будь готова.

Она даже головы не подняла.

— Нет.

Он остановился.

— Ты ещё не знаешь, куда мы едем.

— Именно.

Я подавился кофе.

Риандре несколько секунд смотрел на неё.