Я открыла дверь и вошла. Тихо закрыла её за собой. И только тогда поняла, какую комнату выбрала. Не просто гостевую. Свою прежнюю. Ту, в которой существовала отдельно от них. Я прислонилась спиной к двери. Несколько секунд просто стояла. Потом медленно опустилась на пол.

Слёзы пришли сразу. На этот раз я не стала их останавливать.

Эмилио Лея поднялась наверх и закрыла дверь. Не хлопнула. Это было хуже. Я стоял посреди гостиной и смотрел на лестницу. Риандре — на меня. Соланж уже ушла. Красное пальто исчезло из прихожей, дверь закрылась, в доме снова стало тихо. Только прежним он не стал.

— Скажи что-нибудь, — произнёс я.

— Что именно?

— Не знаю. Ты обычно знаешь что говорить.

Риандре отвернулся и пошёл на кухню. Вот так он делал всегда, когда не мог ничего исправить прямо сейчас. Начинал двигаться. Кофе. Телефон. Документы. Любое действие лучше бессилия. Я пошёл следом.

— Не вари кофе.

Он уже доставал чашку.

— Почему?

— Потому что ты его не выпьешь.

Риандре посмотрел на меня и поставил чашку обратно. Редкий случай. Я сел за стойку. Он остался стоять. Наверху не было слышно ничего.

— Она выбрала гостевую, — сказал я.

— Я видел.

— Ту самую.

Он понял. Комната, в которой Лея спала первые недели, когда ещё не решалась считать наш дом своим. До общей спальни. До её вещей в ванной. До трёх зубных щёток в одном стакане. До нас.

— И что? — спросил Риандре.

— Ничего.

Он посмотрел так, что я почти усмехнулся.

— Не делай из меня тебя.

— Тогда говори нормально.

Я провёл ладонями по лицу. Хотелось подняться. Постучать. Сказать, что я идиот. Что знал Соланж сразу. Что соврал не потому, что хотел обмануть Лею. Именно поэтому молчал. Потому что любое объяснение сейчас звучало бы как попытка сделать мне легче. А легче должно было стать не мне.

— Я ей соврал, — сказал я.

Риандре не ответил. Он уже знал.

— В машине.

— Я слышал.

— Нет, ты слышал потом. Я хочу, чтобы ты понял.

— Я понимаю.

— Не уверен.

Он опёрся руками о столешницу.

— Тогда объясни.

Я посмотрел на него.

— Я узнал Соланж сразу.

— Да.

— Лея спросила: «Ты её знаешь?»

Голос Леи до сих пор звучал в голове. Спокойный. Ещё спокойный.

— И я сказал: «Нет. Не думаю».

Риандре сжал челюсть.

— Зачем?

Вот теперь я разозлился.

— Правда?

— Что?

— Ты действительно спрашиваешь меня зачем?

— Да.

— Потому что ты пять лет говорил об этой женщине так, будто она умерла.

Он стал неподвижнее.

— Я не говорил…

— Ты вообще о ней не говорил.

— Именно.

— Это не одно и то же.

— Для Леи оказалось одно и то же.

Тишина. Я ненавидел, когда он замолкал вот так. Он это делал не потому, что нечего сказать, а потому что выбирал слова. Я в отличие от него обычно сначала говорил, потом жалел. Иногда это было полезнее.

— Когда я её увидел, — продолжил я, — я сразу понял, что всё плохо.

— И поэтому солгал.

— Да.

— Отличная логика.

— Пошёл ты.

Он даже не моргнул.

— Я подумал: сейчас она спросит, кто это. Я скажу. Потом спросит, откуда знаю. Потом почему она сама не знает. И всё это ещё до того, как ты выйдешь из кабинета.

— И решил выиграть время.

— Да.

— Для кого?

Я открыл рот. Закрыл. Вот за это иногда хотелось ударить его.

— Не знаю.

— Знаешь.

— Не начинай.

— Ты хотел, чтобы ей не было больно.

— Да.

— И поэтому дал ей ложный ответ.

Я вскочил.

— Не строй из себя человека, который тут всё сделал правильно.

Риандре выпрямился.

— Я не строю.

— Ты решил, что ей не нужно знать про Соланж. Я согласился. Потом она появилась, и я сделал то же самое ещё раз.

Он смотрел на меня.

— В машине меня не было.

— Вот именно.

Слова прозвучали громче, чем хотел. Я понизил голос.

— Не забирай это себе. Я мог сказать правду. Ты не стоял за спиной. Не приказывал. Я сам посмотрел на Лею и решил, что сейчас ей лучше не знать.

Риандре отвернулся. И впервые за весь разговор я понял, что попал. Потому что назвал то, что он сделал первым. Решил за неё. Я тоже это сделал. Только по другой причине. Он хотел закрыть прошлое. Я хотел защитить настоящее. Результат получился одинаковый.

— Я пойду к ней, — сказал я.

Риандре среагировал сразу:

— Нет.

— Конечно, — я почти рассмеялся.

— Она попросила оставить её одну.

— Она сказала это после того, как узнала, что два её мужа годами знали то, чего не знала она.

— И всё равно сказала.

— Ей плохо.

— Знаю.

— Она плачет.

Он поднял глаза на меня. Я не слышал, но точно знал. Иногда с Леей было так. Она могла улыбаться мне весь вечер, а я всё равно понимал, что что-то не так, по тому, как она ставит стакан на стол. Сейчас мне не нужны были звуки.

— Я не войду, — сказал Риандре.

— Ты можешь хотя бы постучать.

— Нет.

— Почему?

— Потому что она попросила оставить её одну.

— А если она ждёт?

— Тогда она скажет.

— Ты невозможный, — я сжал кулаки.

— Возможно.

— Она может решить, что нам всё равно.

— Если я сейчас пойду наверх, она может решить, что её слова ничего не значат.

Вот это остановило. Ненавижу, когда он прав. Особенно когда я хочу, чтобы он был неправ. Я снова сел.

— И что мы делаем?

— Ждём.

— Я не умею.

— Я тоже.

Я посмотрел на Риандре. Он стоял у стойки, обе ладони лежали на холодном камне. Выглядел совершенно спокойным, кроме правой руки. Большой палец медленно тёр костяшку указательного. Раз. Два. Три. Он делал так только когда был близок к тому, чтобы сорваться.

— Ты боишься, — сказал я.

— Нет, — хотя его рука остановилась.

— Врёшь хуже меня, — он посмотрел на меня.

— Не сейчас.

— А когда?

— Эмилио.

— Когда ты собираешься признать, что тебе страшно? Когда она спустится с чемоданом?

Челюсть Ри напряглась. Я понял. Вот чего он боялся. Не слёз. Не ссоры. Чемодана.

— Ри.

— Замолчи.

— Ты думаешь, она уйдёт.

— Я сказал замолчи.

Голос тихий. Почти без интонации. Обычно этого хватало. Только не сегодня.

— А если уйдёт?

Он резко отвернулся. Подошёл к окну.

— Тогда я не стану её удерживать.

— Я не спросил, что ты сделаешь.

Он молчал. Я встал и подошёл ближе.

— Что ты будешь чувствовать?

— Какая разница?

— Мне есть.

Он усмехнулся. Плохо дело.

— Ты внезапно решил заняться моими чувствами?

— Кто-то же должен.

— Займись своими.

— Отлично, — я встал рядом. — Я чувствую себя дерьмом.

Он повернулся ко мне.

— За ложь?

— Не только.

Я посмотрел на лестницу.

— Я правда думал, что у нас всё хорошо.

Эту фразу оказалось произнести тяжелее, чем всё остальное.

— У нас было хорошо, — сказал Риандре.

— Не это, — я покачал головой. — Я думал, что с Леей всё хорошо.

Он меня понял сразу.

— Она была счастлива.

— Да.

— Ты сомневаешься?

— Теперь — да.

— Почему?

— Потому что счастливый человек тоже может бояться.

Риандре ничего не сказал.

— Сколько раз она соглашалась с нами, потому что хотела? — спросил я. — А сколько потому, что боялась сказать нет?

— Не знаю.

— Вот и я об этом.

— Это не значит, что всё было ложью.

— Я не сказал, что было, — резко выдохнул. — Я просто… не видел.

Это бесило больше всего. Не Риандре. Не Соланж. Даже не собственная ложь в машине. Я всегда считал, что именно я в нашем доме вижу людей. Риандре видел решения. Я видел лица. Он замечал, что нужно исправить. Я замечал, кому плохо. Удобное разделение. Очень льстило. А теперь Лея сидела наверху одна, и выяснялось, что я годами смотрел прямо на неё и видел только ту часть, которую она мне показывала. И меня это устраивало.