— А не надо ничего объяснять, — сказала она, встала, подошла ко мне и обняла, прижавшись крепко-крепко. — Я их чувствую… бабочек.

Я посмотрел в её светящиеся глаза и нежно поцеловал. Она ответила. Немного неумело, но с такой искренностью, что я понял — это лучший ответный поцелуй девушки в моей жизни.

Но вдруг она посерьёзнела.

— Ладно, давай собираться. Сегодня много дел, и нам всем о многом ещё надо подумать.

— Давай, —я даже немного расстроился от такого резкого перехода.

Похоже, это было уж слишком заметно. Нина потрепала меня по волосам и сказала, улыбаясь:

— Иннокентий, а ну-ка прекратить дуться! У нас ещё будет целая куча времени друг на друга.

И я понял, что большего в жизни мне и не надо. И гори он синем пламенем, этот город с его электронными мозгами и идиотскими религиями.

Мы сидели за столом и пили кофе, который я быстро приготовил.

— Думаешь, теперь всё будет по-другому? — спросила Нина, глядя на пар, медленно поднимающийся над чашкой.

— Не знаю, — ответил я. — У города свои алгоритмы. Он, похоже, сначала делает вид, что ничего не случилось, а потом тихо и незаметно перестраивает правила. Подстраивается под обстоятельства.

Она задумалась, потом тихо сказала:

— А если это и есть норма?

— Что?

— Жить так. С оглядкой на систему. Делать вид, что думаешь сам, хотя за тебя уже всё решили.

Я усмехнулся:

— Тогда мы с тобой — сбой.

— Почему сбой? — Нина удивлённо приподняла брови.

— Потому что начали думать не по регламенту. И мы любим. По-настоящему любим.

Она долго молчала, глядя в окно, потом тихо сказала:

— А ведь я раньше гордилась тем, что мы тут живём «по норме», и мне нравилось, что всё у нас ровно, спокойно, без колебаний. Наверное, и в отдел я пошла работать, чтобы помогать людям приходить в норму.

Когда я училась, нам немного рассказывали про жизнь за куполом. Что там везде хаос, разруха и люди из-за этого озлобленные, потерянные. И ещё нам говорили про грехи. Про то, что именно в противоположность им и были созданы наши семь министерств. Ещё твоим дедом, Серовым Алексеем Сергеевичем. А ещё, когда я узнала, что ты его внук, я смотрела на тебя как на… особенно как-то, не знаю даже как сказать.

— Как на сверхчеловека? — спросил я, засмеявшись. — Ниночка, родная моя, я там — обычный человек. Такой же, как и все.

И добавил, уже серьёзно:

— А норма… норма — это удобство. Для системы. Но не для живого человека.

Она вздохнула и вдруг улыбнулась, но как-то грустно:

— И ещё я иногда думаю, что ты опасен.

— Для кого?

— Для того, кто не хочет чувствовать.

— Но ты же теперь чувствуешь, — с улыбкой ответил я. — Значит для тебя я уж точно не опасен.

Я сделал очень суровое лицо:

— Вот только тем, кто захочет тебе навредить, придётся познать всю мою опасность.

Она рассмеялась. Искренне, счастливо.

Мы ещё немного посидели, помолчав. Потом я взглянул на часы:

— Пора.

На улице воздух был ещё утренний — чистый, отфильтрованный и слегка прохладный. Тут ночью, оказывается, воздух прогоняли через различные фильтры, очищая его. Так что Город, можно сказать, начинал день с «чистого листа».

Громов ждал нас в кабинете. На столе лежала папка с грифом «Временное отстранение».

— Заверено Архиповым, — сказал он спокойно, указав на папку. — Пока ведётся проверка, Главный Координатор временно отстраняется от оперативного доступа к системе. Формулировка стандартная.

— Он уже знает? Какая реакция? — спросил я.

— Сказал, что понимает и что так, наверное, будет лучше, — ответил Громов.

Он отхлебнул чай, глядя на папку:

— По всем признакам — он чист, но мы пока не можем снять с него подозрения полностью.

Потом повернулся к нам:

— И, что самое интересное, он не удивился. Ни капли. И это тоже признак того, что он непричастен к убийствам. Да и подпись «изнутри» это подтверждает. Но… Как говорится, бережёного Бог бережёт.

Нина на удивление быстро вошла в привычный свой ритм. Она кивнула:

— Да, если бы он возмутился — это было бы подозрительно.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл Антон.

— Извините, задержался в редакции, — сказал он, кивая нам. — Ну что, Архипов дал добро? Можем вести постоянное наблюдение за контуром S-CORE?

Громов коротко кивнул:

— Подключайся.

Антон сел за терминал, быстро подключился к тому самому беспроводному модулю, который вчера я подсоединил к терминалу ядра и ввёл какие-то команды доступа. На экране побежали строки кода и в отдельном окне логи.

— Код ядра стабильный, — пробормотал он. — Температура, обмен данными, всё в норме.

Он сделал паузу, глядя на экран чуть внимательнее.

— Хотя постойте… есть что-то странное.

— Что именно? — спросил Громов.

Антон указал на строки логов.

— Лишние запросы. Несистемные. Идут изнутри самого ядра.

Нина нахмурилась.

— Что значит «изнутри»? Разве ядро вообще может само что-то запрашивать?

— Нет, — ответил Антон. — Только если там есть автономный контур. Смотри… — он вывел график активности. — Сигналы на подачу охлаждения, физрастворов, микропитания…

— Физрастворов? — переспросила Нина. — Там что, есть кто-то живой? Может ты что-то напутал?

Мы с Громовым переглянулись.

— Или напутал, — сказал я задумчиво, — или там действительно кто-то есть.

В кабинете повисла тишина.

Изначальное, самое первое, основное базовое ядро — и кто-то живёт… внутри него?

Бред.

Антон вывел какой-то график и увеличил его масштаб. На экране проступили плавные колебания — едва заметные, но ритмичные. Выглядело это как… как дыхание.

— Видите? — сказал он. — Сначала я подумал, что это просто шум в линии. Но если наложить на временную шкалу — цикл повторяется примерно каждые четыре секунды.

Нина нахмурилась.

— Это слишком медленно для вычислительного процесса.

Антон кивнул.

— Потому что это не вычисления. Это — биоритм.

Мы замерли.

Громов тихо произнёс:

— Ты хочешь сказать, там действительно живое существо?

Антон пожал плечами, не отрывая взгляда от экрана:

— Я не утверждаю. Но периодичность и форма сигнала… они идеально совпадают с биологическим ритмом. Правда, замедленным.

Я смотрел на колебания линии — и мне стало не по себе.

— Тоха, ты можешь вывести схему здания Совета Совести и выделить на плане уровень «минус три»?

Через несколько секунд линии этажей вспыхнули ровными прямоугольниками. Уровень «минус три» был меньше остальных. И не просто меньше: он был обрезан, будто в нём чего-то не хватает. Или это какой-то архитектурный гений так задумал. Но верилось в такого гения мне как-то слабо.

Я мысленно представил тот самый коридор, по которому вчера шёл к ядру. Серый, узкий, с едва слышным гулом в стенах. И там, за поворотом, я тогда видел массивную стену — явно лишнюю, вопреки всем законам архитектуры.

Холод пробежал по спине.

— Иван Василич, — сказал я тихо. — Там, на минус третьем… основное помещение меньше, чем должно быть.

— Уверен? — спросил он.

— Да. И, похоже, мы нашли, где живёт этот ритм. Тот самый, что на графике.

Я повернулся к Антону:

— Ты можешь найти проектные чертежи здания Совета Совести? Именно проектные, первоначальные. А также все документы по его изменениям, если такие вообще были.

Антон кивнул и сосредоточенно что-то начал искать в каких-то файлах. Минут через десять вывел на экран отсканированные архивные чертежи — официальные планы здания Совета Совести. Я наклонился ближе. На чертежах всё выглядело идеально: симметрия, точные пропорции, даже подпись архитектора с отметкой о приёмке в 1985 году.

— Смотри, — я указал на контур на экране. — По проекту минус третий должен быть таким же, как минус второй и минус первый.

— А на сегодняшней схеме — короче, — подтвердил Антон. — Минимум на восемь метров по ширине и почти на всю длину дуги круглого фундамента. И этот кусок площади кто-то скрыл стеной.