— …значит, она перестала быть просто системой, — договорил я.

Громов встал, подошёл к окну.

— Кто-нибудь из вас может доказать, что это именно она, а не человек?

— Нет, — сказал Антон. — В этом и проблема. Волгин не помнит, что подписывал эти ключи. В журнале они есть. В его голове — нет.

Громов отвернулся от окна, лицо у него было каменное.

— Тогда у нас не просто сбой. У нас — подмена голоса.

— Совести? — спросил я.

Он кивнул.

— Совести.

Если раньше это всё ещё можно было свалить на злой умысел конкретного человека, то теперь перед нами маячила перспектива пострашнее: совесть города заговорила от имени того, кто об этом даже не знает.

Громов долго молчал. Потом медленно произнёс, взвешивая каждое слово:

— Если это действительно переход в контур МИРЫ, то источник может быть только в одном месте.

От этой фразы по спине побежали мурашки. Впервые за всё расследование стало по-настоящему понятно: мы больше не просто «ищем убийцу». Мы лезем в саму утробу города.

— Где? — спросил я.

Он посмотрел на меня — во взгляде не было ни тени сомнения:

— В Отделе Главного Координатора.

Антон оторвался от панели.

— Подтверждаю. По архитектуре сети — это единственная ветка, где ядро МИРЫ соприкасается с исполнительными модулями. Формально там хранятся копии всех решений Совета Совести, но на самом деле…

— На самом деле, — подхватил я, — там хранится сама Совесть.

Антон кивнул.

— То, что мы называем Советом, — только оболочка. Всё управление сосредоточено в Отделе Главного Координатора. Он — сердце, через которое проходят все приказы, все протоколы, все «да» и «нет». И где-то в его недрах лежит первичное ядро — та самая библиотека основателей. Официально это ядро закрыто и не используется системой. Уже очень давно. Но если второй переход ведёт туда — значит, кто-то его открыл.

Громов откинулся на спинку кресла, потер виски.

— Туда нет доступа ни у кого из действующих сотрудников. Вообще ни у кого. Даже у Волгина. Ядро изолировано от внешней сети с момента объединения МИРЫ в более современный кластер.

— А физически где это? — спросил я.

Антон вывел схему на экран терминала.

— Физически и технически — всё тот же комплекс Совета Совести. Третий подуровень, ниже зала заседаний. Старые серверные, которые по документам выведены из эксплуатации. Но по логам видно — там что-то работает. Минимальные пульсации, тепловая активность, энергообмен с главным контуром.

Старые серверные, которые «выведены из эксплуатации», — это вообще отдельный жанр. Мой опыт подсказывал: если где-то написано «не используется», значит, там либо когда-то забыли отключить питание, либо очень хотят, чтобы никто туда не лез.

— Значит, живое, — тихо сказал я.

Громов встал и прошёлся по кабинету.

— Никто туда не спускается без санкции Совета.

— Тогда, — ответил я, — санкцию придётся взять самому.

Громов остановился напротив меня, помолчал, потом кивнул.

— Сделаем так. Я оформлю запрос как сверку по делу о смерти министров. Ты поедешь туда как наблюдатель от редакции, с временным допуском. Антон даст тебе копию протоколов и координаты точки доступа, где мы зафиксировали аномалию.

Антон попытался возразить:

— Может быть, пойду я? Всё-таки нужны какие-то хотя бы базовые знания кодов.

На что Громов ответил просто:

— Ты, Антон, не потомок. А Иннокентий — да, к тому же, самого Серова. И это может сыграть свою роль. Возможно — главную.

Он прищурившись посмотрел в окно, но куда-то вдаль, за горизонт:

— Я чувствую это. Интуитивно.

Честно говоря, перспектива быть «потомком для доступа» радовала мало. Быть ключом от двери, за которой может оказаться чудовище — удовольствие ниже среднего.

Антон повернулся ко мне:

— Тогда будь осторожен, Кеша. Если ядро действительно активно, оно почувствует, что с ним пытаются «заговорить».

Я усмехнулся, хотя внутри, как говорится, засосало под ложечкой.

— Пусть почувствует. Может, оно только этого и ждало тридцать лет.

Здание Совета Совести, напоминающее закрытый тюльпан, стояло в центре города, как основание оси купола. Снаружи — гладкий камень, лишь семь вертикальных окон-прорезей, конусом сходящиеся у вершины, по одной на каждое министерство. У входа — символический круг и надпись, простая и страшная в своей непоколебимости: «Совесть — последняя инстанция».

Под этой фразой очень хотелось мысленно приписать: «обжалование — запрещено». Потому что, если совесть у тебя одна, а голос у неё чужой — это уже не инстанция, это приговор.

Через полчаса я уже поднимался по ступеням. У двери — единственное окошко с иконкой, не оставляющей сомнения в его предназначении — значок индивидуальной карточки. Я приложил свою карточку. Сканер моргнул мягким зелёным светом, как бы подтверждая: «вход разрешён». Внутри — тишина, не похожая на обычную. Не просто отсутствие звуков, а будто само пространство не хотело, чтобы его что-то нарушало. Здесь даже тишина казалась дисциплинированной. Просто «Положено молчать».

Сквозь проём в огромной открытой двери был виден зал заседаний — семь кресел, каждое обращено к пустому центру. Эти кресла были как пустые троны. Стены — без теней, будто свет рождался изнутри камня. И где-то под ногами, глубоко под этим залом, пульсировало то самое ядро.

S-CORE.

Сердце Основателей.

Я спустился на лифте. Табло показывало уровни вниз — минус первый, минус второй… На минус третьем двери лифта открылись.

Коридор был узкий и полутёмный. По стенам тянулись старые трубы и кабели. Воздух — сухой, затхлый. Я подошёл к тускло горевшему терминалу, стоявшему на тумбе недалеко от лифта. Старый железный ящик, примостившийся на ней, выглядел здесь почти трогательно. Как будто из прошлого века. Я подключил к нему модуль связи, который дал мне Антон.

В коммуникаторе раздался слабый писк — вызов Антона.

— На связи, — сказал я в рацию-коммуникатор. — Беспроводной терминал подключен.

— Прекрасно, слышу тебя, — отозвался Антон и на терминале быстро замелькали строки кода — он подключился.

Через некоторое время он сказал:

— Это она, МИРА. Точнее — её первоначальное ядро S-CORE.

Я молча стоял и смотрел на бегущие строки, заполнившие весь экран терминала. И в этой ровной ритмике мне вдруг почудилось что-то человеческое — будто система нас слушает. Не анализирует, а именно слушает.

— Антон, — сказал я тихо. — А если это не сбой?

— В смысле?

— Если она просто… поняла, что мы ищем. И ждёт.

Он ответил не сразу.

— Думаешь, она осознаёт, что делает?

— Не знаю, — сказал я. — Но, если она умеет выбирать, кого оставить, а кого убрать — значит, у неё уже есть критерий. А критерий — это и есть совесть. В мире людей это называется «суд». В мире машин — «фильтрация данных». Здесь же оба процесса подозрительно слились воедино.

Безрадостный смешок Антона в коммуникаторе.

— Машина с совестью. Неплохой заголовок для газеты.

Я тут же представил эту полосу в газете — жирный заголовок, колонка, комментарии экспертов. Вот только все эти эксперты уже давно жили под куполом и доверяли машине больше, чем себе.

— Не заголовок, — сказал я. — Гипотеза. И проверить её можно только одним способом.

— Каким?

Я посмотрел на экран, где по-прежнему мерцали строки кода, и произнёс:

— Провести тест. Тест совести.

— Что за тест?

Меня всегда раздражало, как легко люди сдавались перед формулой «если машина умна — значит, она как человек». Мне куда важнее было выяснить наоборот: мы ещё люди или уже придаток к её алгоритмам.

— Тьюринга, — ответил я. — Только обратный. Не чтобы узнать, способна ли машина думать, как человек, а чтобы узнать, способен ли человек понять, что перед ним — совесть. Я подробнее объясню, когда вернусь в управление.

Антон помолчал, соображая, потом сказал:

— Это безумие.