Волгин что-то набрал на своей карточке, после чего спокойно сказал:

— Робот был доставлен в министерство по стандартной процедуре. Дежурный сейчас всё уточнит и сразу сообщит мне.

Он снова что-то проверил в карточке.

— Странно… В разовых допусках помимо стандартного «добро» от МИРЫ присутствует и моя электронная подпись. А я её точно не ставил.

— Размер файла подписи на карточке не отображается, поэтому непонятно, что это за подпись — ваша настоящая, — сказал Антон, глядя в упор на Волгина, — или «левая».

Интересно, а сколько ещё таких мелких нестыковок мы пропустили? Сколько ошибок мы не заметили просто потому, что тут все приучены доверять системе слепо, как дети доверяют взрослым?

Громов стоял с задумчивым видом, вновь повернувшись к монитору терминала.

— А как производится программирование робота? Нужно ли подключать его к чему-нибудь, или это возможно сделать по воздуху, как те аварийные машины?

Тут пискнула карточка Волгина. Тот посмотрел на неё и сказал:

— Сейчас прибудет лаборант, который транспортировал робота в кабинет Латышева. У него уточним и процесс программирования и узнаем про мою подпись.

Минут через десять в кабинет вошёл молодой человек лет тридцати, одетый в такой же халат, как был на министре. Очевидно, это у них стандартная форма.

— Точно так же, как всегда, — не задумываясь ответил он на вопросы Громова. — Я погрузил робота в транспортный электрокар, доставил в кабинет министра, передал документ о транспортировке и ушёл. Никаких отличий от предыдущих доставок робота не было.

— А подписи на разрешении какие присутствовали? — спросил Волгин.

— Обе: МИРЫ и ваша электронная, — ответил лаборант.

— А каким образом происходит программирование робота и есть ли различия этой модели от других в этом плане? — спросил я.

— Никаких отличий от обычного, — тут же ответил лаборант. — Или прямое подключение робота к специальному лабораторному терминалу, как это делается в мастерской, или с помощью подключения к роботу модуля памяти, в который должна быть записана программа обновления.

— Флешка?

— Я не знаю, что это такое.

— Это просто другое название модуля памяти. Неформальное, — сказал я, чтобы не углубляться в объяснения. — У министра в кабинете применялся именно модуль памяти?

— Да, конечно.

— А как записывается программа в этот модуль?

— С помощью обычного терминала, — он кивнул на монитор Архипова.

— То есть, если в терминале была программа с изменённым кодом, то она через модуль памяти сразу записывалась в робота?

Он почесал затылок.

— Ну да. Да это обычная практика. Сергей Николаевич всегда так делал.

— А мог ли кто-нибудь поменять код программы в терминале Латышева? Кто имеет доступ к нему?

— Никто. Для этого надо знать идентификатор министра.

— А если знать его, то поменять код не сложно?

— Вообще элементарно.

— Значит его мог поменять любой, имеющий доступ к терминалу министра, но при условии знания идентификатора?

— Ну да.

Я повернулся к Громову:

— Тогда у нас под подозрением тот, кто мог знать его идентификатор. А это — фактически кто угодно.

Но тут вмешался Антон:

— Для изменения кода программы в самом терминале министра — да. А вот модуль памяти… тот защищён сканером отпечатка пальца. Если модуль настроен на отпечаток министра — а так, скорее всего, оно и есть — то тогда кроме него никто вообще не мог записать в робота новый код.

Громов возразил:

— Речь не об этом. Понятно, что код в робота мог записать только сам Латышев. Вопрос в том, кто мог записать изменённый код в сам терминал.

Тут уже вмешался Волгин:

— Удалённый доступ к терминалу министра закрыт. По умолчанию. Это стандартно для личных терминалов всех министров без исключения. Надо физически находиться возле терминала, чтобы вообще записать что-то в него. А код робота, насколько я знаю, Латышев модифицировал лично на своём терминале. Значит, этого вообще не мог сделать никто кроме него самого.

В разговор вступил Архипов:

— Но не мог же он сам поменять код так, что робот убил его…

— Мог, если он не знал, к чему это может привести, — возразил Волгин. — Но тогда получается, что это просто несчастный случай. Латышев мечтал сделать совершенного робота-помощника и поплатился за это стремление.

«Несчастный случай»… Слово, которым тут закрывают любую дыру. Как будто произнёс — и трагедия перестала быть трагедией, превратившись в статистику.

Архипов задумчиво произнёс, глядя на нас:

— Вот всё это нам и предстоит выяснить.

И добавил, повернувшись к Волгину:

— А также появление вашей подписи на последней транспортировке. Настоящей или поддельной.

— Не знаю, — задумчиво сказал Волгин, почёсывая подбородок. — И это для меня самое непонятное.

Архипов повернулся к Громову:

— Действуйте, Иван Васильевич. Полный карт-бланш.

А Волгин добавил:

— Найдите того, кто стоит за всем этим.

Потом повернулся ко мне:

— Иннокентий Сергеевич, приношу свои извинения. В своей категоричности я поспешил навесить на вас все грехи. Меня смутило заключение МИРЫ о вашей возможной причастности. А я привык доверять её заключениям.

— Да, всё это, — тихо произнёс я, — снимает подозрения с меня, в каком-то смысле. С вас тоже снимает, но также — в каком-то смысле. До сих пор нет веских доказательств вашей непричастности, вы уж меня извините.

Волгин посмотрел на меня так, будто бы решаясь на что-то из ряда вон выходящее. Потом быстро произвёл какие-то манипуляции со своей карточкой:

— Я дал вам доступ к Отделу Координации. Полный. Надеюсь теперь, что это уж точно снимет с меня все подозрения. Ройте, грызите, но выясните, кто мог получить доступ к моей электронной подписи.

— Да, если найдём, то это точно снимет ответственность с вас. Но это не снимет ответственность системы, — сказал Громов. — И не снимает вопроса: кто внутри её решает, когда «совершенство» не знает меры…

Архипов объяснил лаборанту о недопустимости разглашения согласно Свода правил и рекомендаций Кодекса Хранителей Совести и тот ушёл. Волгин также попрощался со всеми и поехал домой, ещё раз заверив нас в своей заинтересованности и полном содействии расследованию.

Мы вышли следом. Архипов остался «доделать кое-что».

Уже в кабинете Громова я задал вопрос:

— А что с охраной оставшихся двух министров?

Громов ответил:

— Охраняют, да вот только толку от этой охраны что-то мало, раз не усмотрели за Латышевым.

Нина возразила:

— А что охрана могла сделать? Не приковать же его к креслу в кабинете…

— Лучше бы приковали, — ответил Антон.

— Да, ребятки, — Громов погладил свою бородку. — Задала нам система задачку… Ладно. Деваться некуда, будем грызть дальше. — Он повернулся к нам. — Ваши соображения?

— Во всём этом сейчас самое узкое место — электронная подпись Волгина. — сказал я. — Если честно — я ему верю. Не знаю… наверное — интуиция подсказывает. А выяснять это придётся в ведомстве Главного Координатора.

— Тогда так: все сейчас разъезжаемся по домам и думаем. Усиленно думаем! Включайте всё своё воображение, но завтра утром чтобы от каждого я услышал хотя бы одну правдоподобную версию, — сказал Громов.

— Я отвезу ребят, — сказала Нина.

Мы вышли на улицу. Я был вымотан, но вместе с этим — впервые за всё время почувствовал, что мы уже не просто реагируем. Мы начали наступать. И это ощущение бодрило лучше всякого кофе.

Я посмотрел на небо: словно закрыли занавес. Не знаю, как тут это сделано, но чередование дня и ночи там, снаружи, полностью синхронно с городским тут, внутри, под куполом. Я понимал, что техника каким-то образом регулирует плотность воздуха в самой оболочке купола, но как это происходит — даже не представлял.

Днём сквозь неё пробивалось солнце — размытое яркое пятно, медленно перемещающееся по небосклону. Нет, скорее уж по «куполосклону».