— Минус третий этаж. Вас ждут.

Минус третий. Ну не минус пятидесятый, и на том спасибо…

Нужный этаж встретил меня тишиной, запахом лекарств и длинным белым коридором, от которого внутри неприятно ёкнуло. Первые уровни «Трубы», как-никак… Гладкие стены без единого шва, свет, льющийся непонятно откуда, двери без ручек, которые разъезжались сами, стоило подойти.

Только нужная дверь оказалась открыта заранее.

Помещение за ней было похоже одновременно на лабораторию, спортзал и допросную. У одной стены стоял стол с двумя стульями и планшетом. У другой — ряд стальных боксов с прозрачными крышками, внутри которых что-то тускло светилось. В центре комнаты возвышалась здоровенная полукруглая рамка из чёрного металла, опутанная проводами. И здоровенное стекло у дальней стены, за которым виднелась абсолютно пустая белая комната.

— Рублёв, проходите, — из-за стола поднялся знакомый очкарик в сером костюме, — Присаживайтесь.

Степан Шмелёв выглядел так, будто вообще не выходил из этого здания с нашей последней встречи: тот же костюм, те же очки, та же папка под мышкой, то же слегка уставшее выражение лица.

— Здрасьте, — сказал я, — Соскучились?

Шмелёв даже не моргнул.

— Аттестацию сегодня проводим мы вдвоём, — сказал он, — Я отвечаю за теоретическую и правовую часть. Научную и практическую проводит…

— Я, — раздался голос у меня за спиной.

Я обернулся и нервно кашлянул.

В дверях стоял высокий, очень худой чернокожий мужчина в белом лабораторном халате поверх водолазки и джинсов. Кожа у него была тёмной, но какой-то неправильной: с пепельным, сероватым отливом. Нижнюю половину лица закрывала гладкая матово-чёрная маска, вроде респиратора, только без фильтров. А над ней смотрели глаза — светлые, почти белые, с мутной поволокой, как у слепого. Вот только слепым он явно не был: смотрел прямо на меня, внимательно и, кажется, с весёлым интересом.

— Дмитрий, — представился он, подходя ближе и протягивая руку.

Я машинально её пожал, и увидел, что ладонь жутко иссохшая, костлявая, обтянутая серой кожей.

А ещё она была ледяной.

— Дмитрий? — переспросил я, прежде чем успел себя остановить.

Вокруг мутных глаз собрались морщинки.

— Дмитрий Олегович, если точнее. Мама — из Нигерии, папа — из Воронежа. Назвали в честь деда, — он отпустил мою руку, — А вот умер я уже самостоятельно.

Голос у него был самый обычный, с лёгкой московской ленцой, никакого акцента. Только звучал «Дмитрий» как будто чуть издалека, из-под маски, и без малейшего придыхания, какое бывает у живых людей.

— Вы… некрос? — выдавил я.

— Точно так.

— Как эти, в Африке? Блин, извините, я не о том…

— Нет-нет, — Дмитрий покачал головой и явно развеселился ещё сильнее, — Я не из тех. Чистый афро-россиянин, родился и вырос в Бутово. Хотя, признаться, путают постоянно. Не переживайте, Андрей, реакция абсолютно нормальная. Шмелёв при первой нашей встрече вообще перекрестился.

— Неправда, — сухо сказал Шмелёв, не отрываясь от планшета.

— Правда-правда. Левой рукой и справа налево. Я запомнил, — Дмитрий подмигнул мне мутным глазом и прошёл к столу, — Ну что, начнём?

Начали мы с теории.

Шмелёв подвинул ко мне планшет, и следующие полтора часа я отвечал на вопросы: сначала письменно, потом устно, под монотонный голос следователя. Основы манипуляции аномальной энергией. Шкала Власова и классификация резонантов. Типы аномалий, признаки мутации, протоколы сдерживания. Закон «Об обороте аномальных объектов», будь он неладен, статьи про то, что частным лицам запрещено владеть пространственными аномалиями, хранение нексусов без лицензии и «осуществление несанкционированного воздействия на пространственные структуры». Потом пошла теория резонанса за первый семестр МАА, уравнения Тарасова, понятие «энергетической сигнатуры», устройство поглотителей и накопителей.

Короче — легкотня.

Не зря же я зубрил всё это три недели подряд. Кое-где, конечно, случалось плавать, но гораздо меньше, чем ожидалось. Шмелёв слушал с одинаково скучающим лицом что правильные ответы, что неправильные, и только изредка ставил на планшете какие-то отметки.

Потом был психологический тест. Дмитрий показывал мне на экране кляксы, которые медленно шевелились и меняли форму прямо у меня на глазах, и спрашивал, что я вижу. Я честно сказал, что вижу кляксы, которые шевелятся. Дмитрий почему-то остался очень доволен.

Потом меня взвесили, заставили побегать, поприседать и подержать руки над каким-то прибором. Взяли кровь из вены — три пробирки, и все три Дмитрий унёс лично, прижав к груди, как сокровище. После этого меня отправили к рамке в центре комнаты.

— Замер резонанса, — пояснил Дмитрий, возвращаясь, — Встаньте в центр, руки в стороны. Ничего не делайте. Даже не думайте ничего делать, если можно.

Вот тут я напрягся по-настоящему.

Рамка выглядела серьёзно. Намного серьёзнее, чем та медкомиссия, куда меня возила Настя в первый день практики. Если что-то и могло увидеть алую нить, то вот эта штука.

Но отмазаться было нереально — так что я шагнул в рамку и развёл руки, как и было сказано.

Нить свисала с моего запястья прямо в поле сканера, и я прекрасно видел, как её конец мечется где-то у моих ног.

Фырк явно тоже нервничал.

«Тихо» — мысленно попросил я его — «Сиди тихо, рыжий!»

Рамка загудела. По чёрному металлу побежали синие огоньки, воздух внутри сгустился и защекотал кожу, волоски на руках и голове встали дыбом.

Прошло где-то полминуты, и гудение стихло.

— Можете опустить руки и выйти, — Дмитрий смотрел на экран, подперев подбородок пальцами, — Хм… Любопытно.

— Что именно? — спросил я как можно небрежнее, хотя внутри весь напрягся.

— А вот это, — Дмитрий ткнул пальцем в какую-то кривую на голографическом экране, — Коэффициент тонкого контроля. Ваши данные из… м-м… предыдущего места пребывания у меня есть. За полгода там показатель почти не менялся. А за последний месяц вырос. Немного, процентов на семь-восемь — но для резонанта с вашими характеристиками это должно ощущаться, будто вы стали сильнее.

Он посмотрел на меня поверх экрана мутными глазами.

— Много тренировались?

— Каждый день, — честно признался я, — На полигоне ОКР-13.

— Похвально, — протянул некрос, — Что ж, тут всё в порядке, так что переходим к самому интересному.

Самое интересное оказалось в стальном боксе на столе.

Дмитрий по одному выложил находящиеся там артефакты: простенькую зажигалку, пластину, покрытую инеем, что-то вроде камертона, который тихо гудел сам по себе, и мутный стеклянный шар с запертой внутри искрящейся энергией. Всё — первый и второй класс. Всё — с разными типами энергии.

Шмелёв, наблюдавший за нами со стороны и делающий какие-то пометки, отодвинулся от стола вместе со стулом метра на полтора.

— Покажите, что умеете, — попросил Дмитрий, — Всё, что умеете. Не стесняйтесь.

Я натянул перчатки поплотнее.

Сначала — самое простое. Я опустил пальцы в зажигалку и нащупал внутри тонкую оранжевую струну огня — и выпустил её наружу. Мелькнул язычок огня и исчез. Потом я заставил ледяные струны пластины заморозить кусок стола. Порвал одну из струн в шаре: тот мигнул и погас, а я тут же связал разорванные концы обратно, и он снова засветился.

Затем я выдернул из зажигалки огненную струну и перекинул её в стеклянный шар. Шар налился оранжевым жаром, а зажигалка остыла. Потом соединил холод пластины с вибрацией камертона, и тот зазвенел тонким, хрустальным звоном, покрываясь изморозью, и начал распылять сферу мороза.

Шмелёв отодвинулся ещё на полметра.

— А попробуйте соединить огонь и холод? — попросил Дмитрий. Глаза выражали заинтересованность — насколько вообще могут так делать глаза мертвеца.

— Бахнет, — предупредил я.

— Сильно?

— Ну… Зависит от энергоёмкости…

— Давайте в камере, — Дмитрий кивнул на комнату за стеклом.