Нити затрепыхались, попытались вывернуться, но я сжал пальцы и потянул.

Узел поддался легко — будто я выдернул из земли сорняк с мягкими корешками. Нити выскользнули из ножек, из спинки, натянулись на мгновение тонкими серебристыми ниточками между моей рукой и стулом — и лопнули с едва слышным звоном, а потом просто растаяли в воздухе, как дым.

Я быстро проделал то же самое со стулом у окна и со столом — там вообще возиться не пришлось, тусклые клубочки рассыпались от одного прикосновения. Выпрямился, отряхнул перчатки, и огляделся ещё раз, на всякий случай прощупывая кухню «взглядом».

Чисто, ни одной ниточки.

— Всё, — сообщил я, — Больше ваша мебель танцевать не будет.

Галина Петровна медленно подошла к среднему стулу. Осторожно, двумя пальцами, тронула спинку. Покачала. Стул чуть скрипнул. Тогда она решилась, опустилась на сиденье и замерла, вцепившись в края, будто ждала, что он сейчас рванёт под ней в галоп.

Куда там!

— Батюшки… — выдохнула она, — И всё?

— И всё. А девочке вашей из пенсионного, когда придёт, скажите, чтобы за даром следила получше. Она ни в чём не виновата, но лучше пусть знает. А то она так у всех подопечных мебель расшевелит.

— Скажу, скажу… — закивала Галина Петровна, всё ещё ёрзая на стуле, — Ну надо же… Два месяца! Два месяца ждала! А ты раз — и пять минут! А гарантия будет?

— Будет, — рассмеялся я, — Вы мне просто напишите, если что-то случится, я мигом приеду, недалеко тут живу. Но ручаюсь — плясать ваши стулья больше не будут.

Бабуля кивнула, поднялась, засеменила в комнату, долго шуршала чем-то в серванте, и вернулась с двумя тысячными купюрами, сложенными вчетверо.

— Держи, сынок. Как договаривались!

Я взял деньги — и снова внутри кольнуло. Не сильно, но ощутимо.

— Спасибо, Галина Петровна.

— Это тебе спасибо! Вот, возьми ещё, — она сунула мне в руки поллитровую банку с вареньем, — Клубничное, сама варила! Ты ж худой какой, кожа да кости! Тебя там в Бюро вашем кормят вообще?

— Кормят, — заверил я, пряча деньги и прижимая к груди банку, — Спасибо.

— Ты заходи, если что! И это… — она понизила голос и заговорщически подмигнула, — Я Зинаиде скажу, у неё в ванной кран сам по себе открывается. Тоже, небось, ваше? Я ей номер твой дам, ладно?

— Давайте, — кивнул я, чувствуя, как губы сами расползаются в улыбке.

Уже спускаясь по лестнице мимо пристёгнутого к батарее велосипеда, я на ходу вытащил купюры и разгладил их.

Две тысячи рублей плюс банка варенья — за пять минут работы. И, кажется, ещё один клиент по «сарафанному радио».

Неплохо для начала, Рублёв, очень даже неплохо!

Алая нить на запястье слегка натянулась, и я почувствовал, как невидимый Фырк трётся о ноги. Видимо, учуял банку с вареньем.

— Даже не думай! — предупредил я, — Это мне!

Работа пошла!

Зинаида, соседка Галины Петровны, позвонила тем же вечером. Кран у неё действительно открывался сам по себе, только вместо аномалии внутри обнаружилась самая обыкновенная сорванная прокладка. Я честно сказал, что тут нужен сантехник, а не резонант, денег не взял и ушёл с ещё одной банкой варенья. На этот раз малинового.

Зато следующие два заказа оказались настоящими.

Первый — на даче под Малаховкой, куда пришлось трястись сорок минут на электричке в субботу утром. Хозяйка, полная тётка в панаме и садовых перчатках, жаловалась, что у неё «кто-то жрёт клубнику». Причём не птицы и не соседские дети, а нечто, оставляющее на грядке аккуратные погрызы, мелкие следы на влажной земле — и при этом совершенно невидимое. Хозяйка уже и капканы ставила, и отраву сыпала, и даже соседа-охотника с ружьём звала посидеть в засаде.

Капканы срабатывали вхолостую, отраву оно игнорировало, а сосед-охотник за ночь выпил пол-литра и уснул прямо на грядке.

Стоило мне сосредоточиться, как всё стало ясно. По грядкам, между кустиками клубники, деловито шуршал небольшой комок бледно-серебристых нитей. Размером с крупную крысу. Нити облепляли вполне себе материальное тельце — с хвостом, лапками и усатой мордой — и плотно его скрывали.

Обыкновенная крыса — только где-то нахватавшаяся аномальной энергии и научившаяся становиться невидимой. Видимо, решила, что раз её никто не видит — значит, вся клубника теперь её.

Ловить её я собирался руками — но не успел.

Алая нить на запястье вдруг дёрнулась, натянулась, свободный конец метнулся над грядками — и через секунду серебристый комок отчаянно запищал, взлетел в воздух, будто его что-то подбросило, и забился в невидимых зубах.

— Фырк! — зашипел я, оглядываясь на хозяйку, которая с любопытством наблюдала за мной от калитки, — Отдай!

Нить нехотя качнулась. Крыса продолжала висеть в воздухе и вопить.

— Отдай, кому сказал! — процедил я сквозь зубы, подходя ближе, — Потом колбасы куплю, целую палку!

Крыса шлёпнулась на землю. Я тут же накрыл её ладонями, нащупал узелок серебристых нитей у неё на загривке и выдернул. Нити тихо звякнули и растаяли, а у меня в руках оказалась вполне видимая, перепуганная до икоты и обслюнявленная серая крыса. Убрал её в принесённый хозяйкой пакет.

— Как вы её так? — восхищённо спросила хозяйка, отсчитывая мне три тысячи, — Она же прямо по воздуху летала!

— Резонанс, — многозначительно ответил я, пряча деньги в карман, — Профессиональный секрет!

Крысу я выпустил за пределами посёлка, в бурьян. Без своей невидимости далеко она не убежит — местные коты разберутся. А я убивать ни в чём (почти) не повинное создание не собирался. Она ж просто еду искала…

Кстати, обратно в Москву я ехал с пакетом свежей клубники, которую хозяйка насыпала мне «на дорожку». Вот только половину сожрал невидимый Фырк, пока я дремал у окна.

Колбасу, кстати, ему пришлось купить тоже.

Второй заказ был в коммуналке на Пятницкой: огромная старая квартира с высоченными потолками, длинным тёмным коридором, восемью комнатами и восемью же счётчиками на стене. Жильцы пожаловались, что свет у них мигает уже неделю, розетки искрят, а у одного из соседей — пожилого флейтиста из консерватории — вчера ни с того ни с сего ударило током от выключателя.

Вызванный электрик всё проверил, ничего не нашёл и посоветовал вызвать Бюро. Бюро, как водится, поставило заявку в очередь.

Тут пришлось повозиться подольше. Голубые струны электрической аномалии пустили корни прямо в проводку, тянулись вдоль стен под старой штукатуркой, обвивали распределительную коробку в коридоре и мерцали, как гирлянда. Слабенькие — тоже первый класс — но расползлись по всей квартире, и вытаскивать их пришлось по одной, вдоль каждой стены.

Пару раз ощутимо дёрнуло током даже сквозь перчатки. Но в итоге свет перестал мигать, розетки перестали искрить, а флейтист на радостях сыграл мне что-то из Моцарта прямо в коридоре.

Четыре тысячи — скинулись всей коммуналкой.

Вечером в среду я сидел в «Цветущем лотосе» за дальним концом стойки, тянул из бокала зелёный, кисло-сладкий коктейль, рецепт которого Вика так и не раскрыла, и листал на браслете очередной районный чат.

Народу в баре почти не было. Пара студентов в углу, какой-то мужик в костюме, медитирующий над стаканом виски. Светящиеся цветы оранжереи мягко переливались синим и розовым, тихо играл джаз.

За последние дни я разослал сообщения ещё в полсотни мест. Ответили человек пять. Двое оказались шутниками, один — сумасшедшим (утверждал, что аномалия живёт у него в телевизоре и управляет новостями), один пропал после первого же сообщения, а пятый предложил расплатиться «натурой», и судя по аватарке, это был мужчина лет шестидесяти с усами.

Негусто.

— Что-то ты сегодня серьёзный, — Вика облокотилась на стойку напротив меня, подперев подбородок ладонью. Сегодня она была в чёрной рубашке с закатанными рукавами, волосы собраны в небрежный пучок, а на шее поблёскивала тонкая цепочка, — Даже флиртовать не пытаешься. Я начинаю обижаться.