Фары чуть мигнули, а потом тачка, взвизгнув колёсами, рванула с места, нагло подрезала фургон и нырнула в ближайший переулок!

— Да чтоб тебя! — выругался я и бросился через дорогу.

Меня обматерил таксист, посигналил автобус, и какая-то драконидка на электросамокате едва не снесла меня хвостом. Но я уже влетал в переулок, где в конце мелькнул и тут же исчез за поворотом оранжевый бок.

Бегать по жаре за машиной — идея, прямо скажем, так себе. Но уже на втором повороте я вдруг понял, что мне не обязательно её видеть.

Я её чувствовал!

За «копейкой» тянулся след — такой же, какой тянется за любой аномалией! Тонкий, мерцающий шлейф из обрывков струн: белых, серых, оранжевых, голубоватых. Он висел в воздухе, как выхлоп, медленно тускнея, и уходил куда-то во дворы.

— Попалась, сучка! — выдохнул я и свернул в подворотню.

Старое Замоскворечье — это лабиринт. Арки, проходные дворы, кирпичные заборы, гаражи-ракушки, детские площадки. И машина здесь могла ехать только по дорожкам.

А вот я мог срезать.

Через детскую площадку, где на меня с ужасом уставилась мамаша с коляской, через дырку в заборе, через чей-то палисадник, мимо помойки с кошками, которые при моём появлении синхронно выгнули спины. Наконец я перемахнул через невысокую стенку из шлакоблоков и оказался в глухом дворе-колодце, зажатом между задней стеной какого-то склада и двумя старыми пятиэтажками.

Тупик, в котором и притаилась «копейка».

Секунду мы смотрели друг на друга, а затем двигатель взревел. «Копейка» развернулась на месте, пронзительно заскрежетав шинами, и попёрла прямо на меня! Фары полыхнули дальним светом, бампер рос перед глазами — хромированный, щербатый, с помятым номером…

— Стоять! — рявкнул я и выставил вперёд обе руки.

Впрочем, готовый в любой момент сигануть в сторону.

«Копейка» затормозила в метре от моих колен. Меня обдало горячим воздухом из-под капота и запахом бензина и масла. Двигатель порыкивал, машина чуть подёргивалась на месте, будто готовилась к новому рывку.

— Тихо, — сказал я уже спокойнее, не опуская рук, — Тихо, тихо, красотка! Я тебе ничего не сделаю. Слышишь? Не сделаю.

Двигатель рыкнул ещё раз, но уже как-то неуверенно.

Я медленно шагнул вперёд и положил ладонь в перчатке на горячий капот.

И впервые разглядел её по-настоящему.

Твою ж мать… Это была не машина!

Точнее, машина, конечно — старая, советская, с ржавчиной на порогах и трещиной на лобовом стекле. Но внутри неё, сквозь металл, пластик и резину, была натянута такая паутина струн, что у меня зарябило в глазах. Белые — воздух. Серые — телекинез, их было больше всего, они опутывали колёса, руль, педали и тянулись, как сухожилия. Оранжевые — огонь, в двигателе. Голубые искры электричества в проводке. Какие-то бледно-зелёные, каких я раньше вообще не встречал. И тонкие, еле заметные бирюзовые нити — они соединяли всё это между собой и уходили куда-то вглубь, к тёплому, медленно пульсирующему комку под капотом, примерно там, где у нормальных машин стоит аккумулятор.

Всё это выглядело так, будто кто-то накидал в машину горсть самых разных аномалий, и они за много лет проросли друг в друга и сплелись во что-то… живое.

Я осторожно, самыми кончиками пальцев, коснулся одной из серых струн у крыла. Не дёргал, не тянул — просто погладил.

Двигатель сбился с ритма. Потом заурчал ровнее, тише. Совсем как кот, которого почесали за ухом.

— Вот так, — пробормотал я, — Вот и умница.

Фары мигнули. Один раз, другой.

— Так, всё, психовать не будем, да? Тогда скажи, чего тебе от меня надо? — спросил я, — Ты ж за мной с Котельников катаешься. Тогда спасла, спасибо, конечно. Но теперь-то чего?

«Копейка» молчала. Потом внутри что-то щёлкнуло, и из салона, из старого радиоприёмника, донеслось шипение. Треск, свист, обрывки голосов, как будто кто-то быстро крутил колёсико настройки.

А потом из этой мешанины начали выскакивать слова.

— … Говорит Москва… — сказал торжественный мужской бас, какие я слышал только в старой хронике.

Щелчок.

— … я… — детский голосок.

Щелчок.

— … очень хочу… — женский, бодрый, как из утренней передачи.

Щелчок, свист.

— … кушать! — снова детский, капризный.

Я застыл с открытым ртом.

— Ты… есть хочешь?

Радио зашипело. Потом:

— … Внимание!.. — голос, как в метро, — … Товарищи… водители… — какой-то дикторский баритон, — … залейте… — снова женский, из рекламы, что ли? — … полный… бак!

Я моргнул.

— Бензином, что ли? Обычным?

— … Совершенно… верно! — радостно выдал кто-то голосом ведущего викторины.

И, подумав, добавило скрипучим старческим голосом:

— … Девяносто… пятым.

— Ах ты ж зараза избалованная! — вырвалось у меня.

Радио обиженно зашипело.

В этот момент алая нить на запястье натянулась и из воздуха соткался Фырк. Шерсть стояла дыбом, хвост распушился, уши с кисточками прижались к голове.

Он зашипел на машину — не зло, а, скорее, возмущённо. А потом, прежде чем я успел хоть что-то сделать, наклонился и цапнул зубами ближайшую серую струну у лобового стекла. Прикусил и потянул — как собака тянет чужую игрушку.

«Копейка» взвыла клаксоном. Дворники на лобовом стекле дёрнулись и замахали туда-сюда, пытаясь смахнуть Фырка с капота. Радио разразилось треском, из которого я разобрал только:

— … безобразие!.. — старушечий голос, — … Милиция!..

— Фырк! — я схватил лисо-кота поперёк пуза. Под пальцами было тепло и пушисто, но при этом как-то зыбко, будто держишь мыльный пузырь, — Фу! Нельзя! Да отпусти ты её, псих!

Фырк нехотя разжал зубы. Серая струна, чуть помятая, спружинила обратно. Он повернул ко мне голову, и в огромных голубых глазах было написано всё, что он обо мне думает.

«Ты гладил эту железку! Ты гладил её, а не меня! Предатель!»

Или я уже с ума схожу?

— Ну не дуйся, — сказал я, — Это просто машина!

Фырк фыркнул — оправдывая своё имя — демонстративно отвернулся и растаял в воздухе. Нить на запястье ослабла.

— Походу вечером придётся откупаться от тебя палкой колбасы…

«Копейка» тем временем, снова завела шарманку:

— … Если… — дикторский баритон, — … вы… зальёте… полный… бак… — мужской бас, — … то… я… разрешу… — строгий женский голос, как у завуча, — … вам…по-ка-тать-ся! — последнее слово произнёс радостный хор пионеров.

Я почесал затылок.

Так…

Передо мной стояла незарегистрированная аномалия. Самоходная, соображающая и способная разговаривать, пусть и цитатами из советского эфира. Если верить закону, который я три недели зубрил и сегодня сдал на твёрдую пятёрку, частным лицам владеть аномалиями запрещено — но это пространственными. Насчёт остальных есть куча поправок.

Но ведь, строго говоря, владеть я ничем не собираюсь? Бензин налить — это ведь не владеть? Это, так сказать, благотворительность.

К тому же, эта оранжевая развалюха тогда в Котельниках прикрыла меня. Может и не специально, но тем не менее.

Сдать её я успею всегда, но… Может, она пригодится?

Капот «копейки» приятно грел спину через футболку. Солнце жарило так, что над асфальтом стояло марево, а где-то за гаражами лениво переругивались вороны.

Не аномальные-курьерские, а обычные.

Безработные, ха-ха!

Вот уже вторые сутки моя новая оранжевая подружка ночевала в соседнем дворе. Всего в паре минут от общаги — в узком закутке между трансформаторной будкой и чьей-то ракушкой, где её почти не было видно с улицы. «Копейка» сама нашла это место, после того, как я решил её «накормить».

Сорок литров девяносто пятого на заправке у Таганской, полный бак, как и заказывали. Было слегка мандражно, честно говоря, и оплачивал этот бензин я с таким ощущением, будто вокруг стоял целый взвод оперативников Бюро, а не сонный заправщик-узбек, которому было плевать на всё вокруг.

А потом мы, как и обещалось, «прокатились»…