Двое были местные, из-под Днепропетровска, мужики лет по сорока, молчаливые и крестьянистые. Третий был молодой.

Худой, невысокий, в чёрном пиджаке с чужого плеча. Лицо было серое — не от грязи, а изнутри. Угольная пыль, въевшаяся в кожу так, что её уже не отмоешь. Под глазами, на веках, чернела тонкая кайма, будто подведённая карандашом.

— Остапчук, — сказал он. — Из Горловки. Шахтёр.

— Сколько лет?

— Восемнадцать.

— Как сюда попал? От Горловки до Днепра далеко.

— Немцы угнали. В сентябре. Окопы им рыть, на Днепре. — Он показал на тот берег, на немецкие позиции по бровке. — Я от них ушёл. С лопатой.

Лопата у него и правда была — короткая, шахтёрская, с отполированным черенком. Он держал её так, как Бартош держит багор.

К вечеру их окрестили. Окрестил кто-то из третьего отделения, негромко, но так, чтобы слышали:

— Пиджаки пришли. Чёрная пехота. Под немцем два года сидели, а теперь, значит, воевать.

Остапчук сделал вид, что не слышит. Двое местных не сделали вида: они просто смотрели в землю.

— Под немцем они сидели, потому что мы с тобой отступали, — сказал я. — Больше этого не повторять.

Больше не повторяли.

Отделению Недоли дали новый участок на бровке, над балкой, и там надо было за ночь вырыть ячейки. Земля к середине ноября прихватилась сверху коркой, а под коркой лежала жирная сырая глина. Копали на коленях, пригнувшись: немец с того края степи бил по всему, что поднималось над землёй.

Остапчук лёг на бок.

Он лёг на бок в неглубокую ямку, как ложатся спать, подтянул колени и начал рубить глину перед собой короткими ударами, снизу, под корку. Корка отваливалась пластом сама. Он отгребал её ногой назад и рубил дальше. Головы он не поднимал ни разу. Через полчаса он лежал в ячейке глубиной по грудь, а кругом ещё стояли на коленях.

Ерёмин остановился над ним с лопатой в руках. Ерёмин копал с сорок первого и учил копать нас, и хвалить копку он не умел.

— Где так научился? — спросил он.

— В лаве, — сказал Остапчук снизу. — У нас пласт — семьдесят сантиметров. Стоять негде. Всю смену лёжа, на боку. Обушком.

Ерёмин постоял. Посмотрел на ячейку, на отваленную корку, на короткую лопату.

— Этот — наш, — сказал он и пошёл копать дальше.

В декабре Фомичёв опять взялся за порох.

Он разбирал трофейные немецкие патроны — винтовочные и пулеметные, из подобранных лент — и высыпал порох на лист жести. Порох был серый, мелкий, пластинками. Весы Фомичёв сделал сам: коромысло из шомпола, чашки из донышек гильз от сорокапятки, вместо гирек — картечины. Сколько весит картечина, он знал наизусть.

— Сколько на выстрел? — спросил я.

— Вот это и ищу. — Он сыпал, отсыпал, смотрел, как качается коромысло. — Этот порох для винтовки. Он быстрый. Ему ствол длинный нужен и пуля тяжёлая, чтобы давило долго. А у нас ствол короткий, заряд лёгкий. Он в нашем стволе как в бане на полке — разом весь вспыхнет.

— И что будет?

— А то же, что с гильзой было. Или хуже.

Он опять отсыпал, опять посмотрел. Потом смешал две кучки, высыпал обратно и сел.

— Не тот порох, — сказал он. — Опять не тот.

— Ствол не трогать, — сказал я.

Фомичёв посмотрел на меня обиженно, как врач на родственника больного.

— Я не трогаю. Я его кормлю.

Он собрал порох в жестянку, жестянку сунул в сидор, а весы аккуратно повесил на гвоздик в стенке норы. Весы качались ещё долго после того, как он лёг спать.

В середине декабря почтальон принёс Бартошу конверт.

Конверт был казённый, серый, со штампом. Бартош держал его в руках, не открывая, и на него смотрели все, кто был в норе. Потом он отдал конверт Грачёву.

Грачёв вскрыл и прочитал про себя. Потом вслух — ровно, без выражения, как читают сводку:

— «Ваш запрос о розыске… принят к исполнению. Розыск ведётся. О результатах будет сообщено дополнительно». Подпись. Печать.

Он протянул бланк Бартошу.

Бартош взял бланк. Достал из-за пазухи свой лист — тот, с крестиком, кружком и «Смоленскъ». Развернул его, положил бланк сверху, сложил оба вместе по сгибам листа и убрал обратно за пазуху.

Никто ничего не сказал. Ерёмин подкрутил фитиль в коптилке. Митька отвернулся к стенке.

Приказ пришёл в конце января, ночью.

Дивизия уходила с плацдарма на юг. Нас меняли свежие части, а мы шли маршем к исходным позициям для нового наступления — на Никополь и Кривой Рог.

Карасёв объяснял приказ при коптилке, над картой. Показал направление, рубеж, сроки. Отделение слушало так, как слушают про работу: без вопросов.

— Зачем нам этот Никополь? — спросил потом Митька у меня, когда Карасёв ушёл. — Там что?

— Марганец. В Никополе марганец, в Кривом Роге — руда.

— И чего?

— Марганец добавляют в сталь, из которой делают броню. Без марганца броня колется.

Митька подумал.

— Выходит, немцы там за танки держатся.

— За присадку к броне.

— А мы?

— А мы — чтобы у них её не было.

Через два дня мы шли на юго-запад, по степи, под мокрым снегом. Колонна растянулась на километры. Лошади тянули пушки, пушки вязли. Жумабаев шёл рядом с упряжкой чужой сорокапятки и время от времени, не глядя, поправлял коню хомут.

На третий день впереди на горизонте поднялись чёрные конусы.

Сначала один. Потом ещё два, правее. Потом целая гряда — ровные, одинаковые, с плоскими верхушками, как нарисованные по линейке. Рядом с ними, тонкие, как спички, стояли решётчатые башни. На верху каждой башни — колёса.

Остапчук, который весь поход шёл молча, остановился посреди дороги. Задний налетел на него, выругался и обошёл.

— Шахты, — сказал Остапчук.

— Какие шахты? — спросил Кабаков. — Тут руда, не уголь.

— Руда, не уголь. — Остапчук не отрывал взгляда от башен. — А копёр — он везде копёр.

Он показал рукой на ближнюю башню.

— Вон колёса наверху. Шкивы. Через них канат идёт, на клеть. Колёса крутятся — шахта работает. Стоят — шахта стоит.

— А эти?

— Стоят. — Он помолчал. — Шахта, когда стоит, воду не качает. Вода снизу идёт всегда. Насосы встали — неделя, другая, и нет шахты.

— А у тебя на шахте какие колёса были?

— У нас на копре звезда была. Красная, большая, с лампочками. План дали — зажигают. — Остапчук вдруг улыбнулся, впервые за три месяца. — Я, когда смена кончалась, всегда наверх смотрел. Горит или нет.

Колонна тронулась. Остапчук пошёл дальше, но голову держал повёрнутой вправо, к копрам.

Он смотрел на копёр так же, как Бартош год назад на кургане смотрел на запад.

— По осыпи не лезут, — сказал Остапчук. — По осыпи слышно на версту. Лезут по рельсу.

Мы обошли посёлок и отвал с востока и лежали в снегу у его северного подножия. Отвал стоял над посёлком тёмной горой, метров шестьдесят высотой, с плоской верхушкой, как стол. Склоны были крутые, из битого камня. Снег на них не держался. По северному склону от подножия до самого верха поднималась наклонная эстакада — два рельса на шпалах. По ней когда-то тянули наверх вагонетки с породой.

На верхушке, у южного края, сидел немецкий пулемёт. Днём он держал весь посёлок и все подходы с нашей стороны. Вчера рота попробовала подойти к посёлку засветло и легла в снег через двести шагов. Второй раз Карасёв людей под него не повёл. Нас послал ночью.

— Рельс сам по себе скользкий, — сказал Остапчук. — На рельс не наступать. На шпалы. Шпала деревянная, не звенит.

— Ты откуда знаешь, что не звенит?

— Я по таким с десяти лет лазил. Мы на терриконе голубей гоняли.

Раскладку я сделал тут же, шёпотом.

— Наверх идут Остапчук первым, я, Яценко с отделением, Жумабаев, Кабаков с «пилой», Савин-второй с коробками. Пулемёт немецкий — на южном краю, под краем, в склоне, чтобы не торчал над верхушкой. Значит, мы выходим на верхушку выше него. Гранатами сверху вниз. Недоля с отделением ждёт здесь, у подножия. Как пулемёт замолчит — ждать меня. Дальше идём к копру.