Я перезарядил правый заводским из кармана. Встал в метре от арки, сбоку, у стены.

Ротный в двери не ходит — ротный командует. Но за аркой всё решали первые три шага, а обрез был у меня.

— Дуров, — сказал я. — Считать.

Дуров встал за мной.

— Бартош, Чумак — за мной. Остапчук — у двери в шестой, держать спину.

Я вошёл.

Центральный каземат был большой, длинный, сводчатый. Под потолком плавал дым. Сквозь дым горели две керосиновые лампы. Вдоль стен — нары, ящики, пирамида с винтовками. В глубине — стол с телефонами. Человек десять. Шинели с серебряными шнурами. Двое у продуха пытались закрыть заслонку, тянули рычаг вдвоём, кашляя.

Ближе всех, в трёх шагах, стоял курсант с автоматом. Он повернулся на звук моих шагов и поднял автомат.

Правый. Курсант рухнул у нар.

Слева, из-за ящиков, поднялся второй, с пистолетом. Офицер. Выстрелил — пуля ушла в свод над моей головой.

Левый. Офицер сполз за ящики.

Звон. Вата. Рука Дурова на плече.

Я переломил обрез. Гильзы вылетели обе. Рука сама нашла в кармане двойник. Скоба — в стволы. Патроны сели. Скоба — назад. Закрыл.

За спиной Харитонов, у арки, выдохнул:

— Сорок.

Справа, у стола с телефонами, кто-то поднимал винтовку. Тоже мальчишка. Длинный, без каски.

Правый. Мальчишка упал на стол, и телефоны посыпались на пол.

Бартош и Чумак прошли мимо меня внутрь, по обеим стенам. Чумак рявкнул что-то, но за звоном я не разобрал слов.

— Хенде хох! — крикнул Грачёв от арки. — Альле! Вафен вег!

Курсанты у продуха бросили рычаг и подняли руки. Остальные поднимали руки один за другим. Последним — высокий парень у пирамиды с винтовками. Он долго смотрел на обрез, потом поднял руки.

Дуров снял руку с моего плеча. Звон ещё держался. Я перезарядил правый из кармана.

Курсантов было семь. Лет по восемнадцать, кому-то меньше. Выучены они были хорошо. Двое у продуха до последнего делали правильное дело — закрывали тягу. Если бы не Остапчук, они бы успели.

Форт сдался к полудню.

Последними вышли из головного капонира. Там, после двух снарядов Жумабаева, оставалось четверо живых. Они вышли с белой тряпкой на штыке. Жумабаев посмотрел на них от своей пушки, потом на амбразуры. Потом погладил щит пушки ладонью.

Пленных было тридцать один. Курсанты, несколько солдат гарнизона, два унтер-офицера. Офицер — тот, что за ящиками, — был мёртв. Старшим среди пленных оказался фельдфебель с протезом вместо кисти. Он сдал форт Грачёву по всей форме: число людей, число раненых, где мины. Мин не было.

Когда всё кончилось, Синицын пришёл со двора в потерну, с ящиком и тетрадью. Харитонов догнал его у баррикады.

— Два дверных, — сказал он. — Два патрона. Записывай.

— Два инструмента, — сказал Синицын. — Израсходовано при вскрытии двери. Основание — дверь.

— Ими стреляли!

— Ими вскрывали.

— Из ружья!

— Ружьё в данном случае — тоже инструмент.

Харитонов открыл рот. Закрыл. Записал у себя: «Дверные — 2. Выстрел!» И подчеркнул слово «выстрел» два раза.

Фомичёв сидел в шестом каземате, на ящике, у двери, которой больше не было. Держал сорванную накладку петли — погнутую, с обломками шурупов. Ощупывал края пальцами. Взвешивал на ладони.

— Крепёж вынесло, — сказал он, когда я подошёл. — Само железо цело.

Он завернул накладку в тряпку и положил в карман.

Вечером рота разместилась в казематах.

Метровые стены. Над ними — земляной вал. Нары, печки-времянки, которые немцы поставили до нас. Кабаков нашёл в форте котёл и уже что-то соображал, но баню в форте не стал устраивать. Сказал, что в форте баня не та, что форт — это не город.

Я лежал на нарах в центральном каземате и смотрел на свод.

Над головой было пять метров кирпича и земли. Стены были наши. Впервые с Изюма я лежал за такими стенами, которые не надо было держать до утра. Они сами держали.

У двери в шестой каземат, у продуха с открытой заслонкой, стоял Чумак. Мороз шёл сверху. Чумак взялся за рычаг и закрыл заслонку.

— Задраено, — сказал он.

Улица ещё называлась по-немецки. Под немецким названием кто-то уже вывел мелом польское.

Дома стояли сплошной стеной, впритык, по пять этажей. Жёлтый кирпич, лепнина над окнами, балконы на кованых кронштейнах. Подворотни во дворы. Подвальные окна у самой мостовой — продухи с решётками. На первых этажах — витрины лавок, заложенные мешками с песком.

В домах сидели немцы.

Я смотрел на улицу из подворотни и думал, что видел это много раз. Только с другой стороны. В Сталинграде так сидели мы. В подвалах, за мешками, с пулемётом в окне второго этажа. Теперь в окнах были они. А на улице стояли мы, с пушкой и огнемётами.

Угловой дом на перекрёстке держал улицу из трёх окон. Пулемёт на втором этаже, слева. Ещё один — в подвальном продухе, у самой мостовой. Снайпер где-то наверху: он уже ранил двоих из третьего взвода.

— Раскладка, — сказал я.

Вокруг меня в подворотне стояли Недоля, Шестопалов, Яценко, Ишханян, старший огнемётчик и Жумабаев.

— Жумабаев. Пушку — за угол соседнего дома. Выкатываешь, бьёшь в левое окно второго этажа, откатываешь. Два выстрела, не больше. Огнемётчик — вдоль стены, к продуху. Кабаков с крыши напротив держит верхние окна, ищет снайпера. Ишханян — со мной, в соседний дом. Стена между домами общая. Заряд — в стену на втором этаже. Захват — отделение Недоли, через пролом. Закрепление — второй взвод. Шестопалов, твои — сразу за захватом, этаж за этажом, и в подвал. Яценко — с остальными бойцами первого взвода в резерве, во дворе. Третий взвод держит улицу.

Шестопалов кивнул и что-то записал в блокнот.

— Сигнал — моя ракета. Белая.

Жумабаев выкатил пушку из-за угла вчетвером, за станины.

Пулемёт на втором этаже ударил по щиту. Пули высекали искры. Жумабаев довёл ствол до окна и выстрелил.

Снаряд вошёл в окно. Изнутри полыхнуло, вылетела рама.

Второй снаряд ударил в подоконник. Пушку откатили за угол.

Тем временем огнемётчик полз вдоль стены углового дома, прижимаясь к фундаменту. Продух был над самой мостовой, на уровне его головы. Пулемёт в продухе бил вдоль улицы и не мог опустить ствол так низко. Огнемётчик лёг под продухом, поднял ствол огнемёта и выпустил струю внутрь.

Из продуха вырвалось пламя. Через несколько секунд из подъезда выбежали трое, хлопая себя по шинелям.

С крыши напротив ударила «пила» Кабакова. Чердачное окно углового дома брызнуло черепицей. Снайперский огонь стих.

Мы с Ишханяном и отделением Недоли были на втором этаже соседнего дома. Квартира — чья-то гостиная, буфет, фикус, фотографии на стене. Стена, общая с угловым домом, была оклеена обоями в цветочек.

Ишханян простучал её костяшками пальцев. Нашёл место. Его люди поставили к стене заряд — ящик, прижатый столом и шкафом, чтобы удар пошёл в стену.

— Все в коридор, — сказал Ишханян. — Рты открыть.

Мы вышли в коридор, легли на пол. Ишханян поджёг шнур и лёг рядом со мной.

Стена ухнула. В коридор вылетели двери, посыпалась штукатурка. Когда пыль немного осела, в стене гостиной была дыра в рост человека. За дырой — чужая квартира. Дым, кашель, немецкие голоса.

Митька протянул мне ракетницу. Я выстрелил белую ракету в окно.

Недоля прыгнул в пролом первым, за ним — Бартош, Чумак, Остапчук, Дуров. Граната. Очередь. Ещё граната. Крики по-немецки.

За ними в пролом пошёл второй взвод. Шестопалов шёл в середине, с пистолетом, в своих тесных сапогах. Его люди сразу расходились по квартире: двое — к двери на лестницу, двое — к окнам, двое — вниз, ко входу в подвал, остальные — по комнатам.

Через четверть часа верхние этажи углового дома были наши: второй, третий, четвёртый, пятый, чердак. Восемь пленных. Снайпера на чердаке не нашли — только лёжку и пустую гильзу.

Я стоял у окна третьего этажа углового дома и смотрел через двор.