К двум часам дня пришёл сапёрный капитан. С ним — двое с ящиком.

— Тол, — сказал капитан. — Подорвём. Другого выхода нет.

— Сваи порвёт, — сказал Бартош.

Капитан обернулся.

— Кто такой?

— Плотогон, — сказал Бартош. — С Ангары. — Он показал на затор. — Если затор взорвать — его по всей реке разнесёт. И сваи с ним. Моста не будет.

— А не взрывать — его раздавит.

— Раздавит, — согласился Бартош.

— Ну так что?

Бартош смотрел на затор. Долго. Как смотрел на любую реку перед тем, как сказать, где брод.

— Ключ, — сказал он. — В заторе всегда есть ключ. Одна. Она держит всех. Её поддеть — и затор сам пойдёт.

— Какая?

— Отсюда не видно.

Капитан посмотрел на него, на затор, на меня.

— Твой?

— Мой, — сказал я.

На нашем берегу, на плацдарме, стояла вся дивизия. Без моста к нам не шло ничего. Ни снарядов, ни патронов, ни хлеба. А с утра немцы опять начинали атаковать дамбы.

Я посмотрел на Бартоша.

Он уже снимал шинель.

Снял шинель. Снял ватник. Остался в гимнастёрке. Бросил ватник Круглову.

— Подержи. Там бумаги.

Круглов взял ватник и прижал его к себе.

Бартош взял у сапёра багор. Длинный, четырёхметровый, с кованым крюком и пикой. Взвесил в руках. Повёл по воздуху, как ведут по воде.

— Ну, — сказал он. Мне. Или реке.

И пошёл на лёд.

Он шёл по затору так, как другие ходят по лестнице.

С плиты на плиту. Где плита стояла ровно — шагал. Где косо — прыгал, упираясь багром, как шестом. Где под плитой была вода — пробовал пикой и обходил. Затор под ним шевелился, скрипел, проседал. Бартош шёл. Он не смотрел под ноги. Он смотрел на затор целиком, как смотрел бы с высокого берега.

С немецкой стороны по реке начали бить миномёты. Они били по мосту уже с утра, раз в десять минут. Теперь стали бить чаще. Мины падали на лёд и рвали его фонтанами белой крошки. Одна легла в двадцати шагах от Бартоша. Он присел, переждал и пошёл дальше.

На середине затора он остановился.

Стоял долго. Смотрел вниз, на плиты, на которых стоял. Потом — на мост, на сваи. Потом — опять вниз.

Потом сел на корточки. Сунул пику багра в щель между двумя плитами. Одна плита была большая, толстая, синяя. Она стояла под углом, упираясь одним краем в сваю моста, а другим — в соседние плиты. На неё давило всё, что было сзади.

Бартош нашёл щель под нижним краем этой плиты. Вогнал туда багор. Встал. Упёрся ногой в соседнюю льдину. Налёг на багор всем телом.

Плита не шевельнулась.

Он перехватил багор ниже. Налёг снова.

Плита дрогнула.

Бартош налёг в третий раз. Я видел, как он выгнулся. Как багор согнулся дугой.

Синяя плита повернулась на своём краю. Чуть-чуть. На ладонь. Соскользнула со сваи.

— Пошё-ол! — закричал Бартош.

Я никогда не слышал, чтобы он кричал. Голос у него оказался высокий, звонкий, совсем не такой, как всегда. Голос с реки, которым кричат с плота на плот через перекат.

Затор пошёл.

Сначала медленно. Плиты сдвинулись разом, все. Гора над мостом осела, как тесто. Потом — быстрее. Лёд пошёл между сваями, ломаясь, грохоча, с водой. Мост стоял. Сваи держали. Лёд проходил сквозь них, как сквозь гребёнку.

Бартош стоял на плите, которая уже плыла. Он оглянулся на берег. На нас. Поднял багор. Я видел его лицо. Он улыбался.

Мина упала у него под ногами.

Не рядом — под ногами. Плита, на которой он стоял, вскинулась ребром. Бартош исчез за ней.

Плита перевернулась. Её подхватило течение и понесло дальше, к мосту, под мост, под сваи, на ту сторону. Вместе со всем затором.

Я бежал по берегу вниз по течению. Сапёры бежали рядом. Круглов бежал с ватником в руках. Чумак обогнал всех и бежал первым.

Лёд шёл сплошной. Без щелей. Плиты становились на ребро и ложились обратно. Ни разу, нигде, между ними не показалось ничего, кроме воды.

Мы бежали до первой поперечной дамбы. Дальше бежать было нельзя: там начинались немцы.

Чумак стоял на дамбе по колено в снегу. Смотрел на реку. Потом снял шапку.

Мост стоял до ночи. Ночью по нему пошли повозки и люди. Утром развели обратно понтоны, и по ним пошли машины.

Грачёв сидел в шлюзовом домике с листом. Написал. Я прочитал из-за плеча:

«Бартош, командир отделения. 14 марта 1945 г. Одер».

Круглов принёс ватник Бартоша и положил на стол. Грачёв расстегнул внутренний карман. Достал сложенный лист, затёртый на сгибах до прозрачности: крестик, кружок, стрелки, и сверху крупно, с твёрдым знаком, — «Смоленскъ». Под листом — бланк. «Розыск ведётся».

Грачёв положил лист к себе. Бланк — тоже.

Хоронить было некого. Вечером мы постояли у реки. Лёд шёл всю ночь, и до утра никто не мог сказать, сколько его осталось.

Утром отделение построилось у шлюза. Без команды. Стояли и ждали, кто скажет. Митька смотрел на меня. Чумак смотрел на меня. Я ничего не говорил.

Грачёв снял очки, протёр их рукавом. Надел.

— Отделение, — сказал он. — За мной.

Пошёл к дамбе. Отделение пошло за ним.

Шли молча до самого гребня. На гребне Чумак догнал Грачёва и пошёл рядом.

— Ты хоть плавать умеешь? — спросил Чумак.

— Умею.

— А по льдинам прыгать?

— Нет.

— Ну и не надо, — сказал Чумак. — Ты у нас архитектор. Ты мосты строй. А прыгать по ним мы и без тебя умеем.

— Ты не умеешь.

— Я флотский. Флотский всё умеет, — сказал Чумак. — Что не умеет — то не положено.

Кто-то сзади хмыкнул. Харитонов. Потом Митька. Чумак обернулся с видом оскорблённого адмирала, и засмеялись все.

Я шёл последним.

У шлюза я остановился. Вынул обрез из кобуры. Посмотрел на ложу.

Ложа была треснута. Трещина шла поперёк, у шейки, старая. Поверх трещины — проволока. А поверх проволоки — узлы. Два ряда. Заломные. Бартош завязал их в Сталинграде, и с тех пор они ни разу не ослабли. Он смазывал обрез через день, когда тот был у него. Узлы он не трогал. Узлы держали сами.

Я провёл по ним пальцем.

За дамбой шёл Одер. Нёс лёд вниз, к морю. Гул стоял низкий, ровный, бесконечный.

На реку я не смотрел. Я смотрел на узел.

Перед боем к повозке Синицына подошёл Харитонов.

Он постоял у ящика, посмотрел на Синицына, на ящик, на меня. Потом сказал:

— Разрешите, товарищ старший лейтенант. Карманы. Я набью.

Карманы мне набивал Бартош. Две недели после Одера я набивал их сам.

— Ящик — мой, — сказал Синицын, не поднимая головы от «Учота».

— Я ж не себе.

— Ящик — мой, — повторил Синицын. Открыл ящик, отсчитал три патрона и положил их Харитонову на ладонь. — Под расписку.

Харитонов расписался в «Учоте». Расписывался он долго, старательно, высунув кончик языка. Потом подошёл ко мне и переложил три патрона мне в карман, по одному, как кладут в копилку.

— Пять, — сказал он. — В кармане пять.

Синицын записал: «Патроны — 3. Выданы Харитонову для передачи ротному. Основание — Бартош».

Харитонов прочитал запись через его плечо. Потрогал пальцем последнее слово.

Кюстрин стоял на острове.

Вернее, не на острове, а на мысу: там, где Варта впадает в Одер. Новый город, на правом берегу Варты, соседи взяли в середине марта. От него остались кирпичные стены без крыш. Старый город был крепостью. Бастионы, стены, рвы с водой. Старый прусский кирпич, красный, потемневший. Немцы сидели в нём с февраля и не уходили. Им было некуда: кругом была вода, а за водой — мы.

Нашу дивизию повели на крепость с юга, через пойму. Пойма за две недели оттаяла. Канавы налились водой. Дамбы раскисли. К крепости с юга вела одна дорога — по дамбе, через рукав реки, по мосту, к южному бастиону. Мост немцы не взорвали: он им был нужен. Он был у них под пулемётами со стены.

Двадцать девятого вечером я лежал на дамбе с Грачёвым и Ерёминым и смотрел на бастион.