Ещё три мины легли за хутором, в поле. Потом стихло. Теперь я понял: расчёт отошёл ещё до штурма, заранее пристрелялся по журавлю и выждал полчаса — у колодца к тому времени должны были собраться люди.

Дуров разрезал на мне ватник и осмотрел раны. Харитонов рвал бинт зубами. Бок Дуров заткнул тампоном и перетянул, бедро закрыл двумя пакетами. Жгут не ставил.

— Кость цела, — сказал он. — Мясо.

Бартош стоял над нами. Я снял с плеча ремень обреза и протянул ему. Потом залез в карман и достал последний патрон.

— Смотри за ним, — сказал я.

Бартош взял обрез. Повесил на плечо. Взял патрон. Подержал на ладони и сунул в карман.

— Сам посмотрит, — сказал Бартош.

Фомичёв стоял в двух шагах и очень внимательно смотрел на журавль колодца. Как будто первый раз в жизни видел журавль.

Синицын открыл «Учотъ». Я видел, как он пишет. «Обрез — 1. Передан Бартошу. С патронами: 2 в стволах, 1 при нём. Основание — осколок».

Санитарная повозка ждала у Ингульца, в трёх километрах. Ближе по такой грязи она не шла.

Круглов присел передо мной на корточки спиной. Ничего не сказал.

— Носилки, — сказал Недоля. — Из жердей. Вчетвером.

— По этой грязи? Вчетвером? — Круглов не обернулся. — Вчетвером утонете. Один пройду.

Меня подняли и положили ему на спину. Руки — через плечи, ему на грудь. Дуров привязал меня к Круглову ремнём, крест-накрест, как привязывали Жумабаева к бревну на Днепре.

Круглов встал. Покачнулся. Постоял.

И пошёл.

Он шёл по грязи, по колено, ровно, не быстро. Каждый шаг — нога в грязь, нога из грязи. Тяжело дышал. Не говорил. Остальные шли рядом. Митька — впереди, выбирал, где твёрже. Он всё время оглядывался.

Я лежал на спине Круглова и смотрел на его затылок. Бритый, грязный, под пилоткой. Рядом с ухом — старый шрам, тонкий, белый.

Круглов держал крепь спиной три недели назад. Держал, пока Остапчук ставил стойку. Теперь держал меня. Так же, спиной.

Я хотел сказать ему что-то. Не сказал. Он бы не ответил.

Через километр он остановился. Постоял, не опуская меня. Отдышался. Пошёл дальше.

Через два — остановился опять. Чумак шагнул к нему:

— Давай, браток, сменю.

Круглов покачал головой и пошёл.

Повозку я увидел издалека. Она стояла на берегу, у моста, который сапёры наконец достроили. Лошадь была по колено в грязи. Повозка — по оси.

Круглов дошёл. Дуров отвязал ремень. Меня сняли со спины и положили в повозку, на солому, рядом с двумя другими. Один из них был без сознания. Второй курил.

Круглов сел в грязь у колеса, прямо в грязь, и сидел. Руки висели между колен.

— Круглов, — сказал я.

Он поднял голову.

Я ничего больше не сказал. Он кивнул.

Ездовой хлестнул лошадь. Лошадь дёрнула. Повозка тронулась, прошла три шага и встала. Колёса ушли в грязь. По ступицы.

Ездовой выругался и слез. Стал толкать сзади.

Я лежал на соломе и смотрел вверх. Небо было низкое, серое, с запада шли новые тучи. Где-то далеко, за ними, был город. Не этот, не хутор, не шахта. Настоящий. С улицами, подвалами и дверями.

Я лежал и считал, сколько до него. Сбился. Начал заново.

Свет в операционной был такой, что я закрыл глаза.

Пахло хлоркой и эфиром. Стол был жёсткий и холодный. С меня срезали остатки ватных штанов. Кто-то держал меня за плечи. Кто-то говорил над головой, быстро, вполголоса: «Бок — непроникающее. В бедре два осколка, в мягких тканях. Кость…»

Голос замолчал.

Шаги. Кто-то обошёл стол. Остановился в ногах. Постоял.

— Носком наружу, — сказал женский голос. — Правая. Обухов.

Я открыл глаза.

Крамер стояла в ногах стола, в маске, в шапочке, руки в перчатках держала перед собой, локтями вниз. Смотрела не на лицо. На мою правую ступню. Ступня лежала носком наружу. Так я ставил правую ногу тринадцать лет, пока вместо левой была чужая.

— Здравствуйте, товарищ капитан медицинской службы… — начал я.

— Наркоз, — сказала Крамер сестре.

Сестра надела мне маску на лицо. Эфир был сладкий и тяжёлый. Я считал до десяти и сбился на шести.

Последнее, что я услышал:

— Бок не трогаем. Бедро вскрываем.

В палате нас было шестеро.

Танкист Сизов, лейтенант, без бровей. Брови у него сгорели вместе с машиной под Апостоловом. Лицо зажило, а брови не росли. Без бровей он выглядел всё время удивлённым, и когда он говорил что-то серьёзное, все смеялись. Он на это обижался, и тогда выглядел ещё удивлённее.

Лётчик Арканов, капитан, штурмовик. Обе ноги на вытяжении, в шинах, на гирях. Остальных людей он делил на «воздух» и «землю». Землёй был весь остальной мир. Танкист был «земля бронированная», я — «земля пешая».

— Ты, земля, сколько в день проходишь? — спрашивал он меня.

— Смотря где.

— Двадцать километров?

— Бывает.

— Я двадцать километров за шесть минут. Вот и вся разница между нами, земля.

— Тебя за шесть минут и сбили, — говорил Сизов.

— Меня сбили за четыре, — уточнял Арканов. — Остальные две я планировал.

Старшина Будько, хозяйственник из армейского тыла, со сломанной ключицей: под ним провалился пол склада. Ключица срасталась, а Будько ходил по госпиталю в халате и с рукой на перевязи. Каждый вечер он возвращался в палату, садился на свою койку, оглядывался на дверь и выкладывал на тумбочку сахар. Кусками, грязноватыми, из рукава.

— Откуда? — спросил я в первый вечер.

— Учёт, — сказал Будько, — это не что есть, а что записано. У них записано на тридцать коек, а лежит сорок две. Двенадцать коек сахара — ничейные. А ничейное — это наше.

Ещё двое лежали у окна. Пехотный старший лейтенант с осколком в лёгком всё время спал. И разведчик, сержант, у которого не было левой руки ниже локтя. Он молчал. Сидел на койке и смотрел в окно.

Окно выходило на двор, а за двором стоял копёр. Госпиталь был в Кривом Роге, в бывшей школе. Копёр не работал. Колёса стояли.

Я смотрел на них каждое утро. Они стояли каждое утро.

Мой сидор приехал со мной, в той же повозке, под соломой. Кто-то из своих сунул. Гармонь в нём была цела.

На вторую неделю я сел на койке и достал её.

Сизов поднял лысые надбровья. Арканов, на вытяжке, повернул голову.

— Земля, — сказал он. — Ты играешь?

— Немного.

Я начал с «Катюши». Будько попросил «Синий платочек» и подпевал, фальшиво и громко. Разведчик у окна впервые заговорил:

— «Тёмную ночь».

Я сыграл. Потом он попросил ещё.

В дверях собрались сёстры. Потом ходячие из соседней палаты. Потом пришла старшая сестра, чтобы прогнать всех, и осталась.

Арканов попросил:

— А вот про хату есть? Чтоб про дом. Про возвращение. Есть такая?

Я сжал мехи. Гармонь вздохнула и замолчала.

Есть, подумал я. Будет.

— Рано, — сказал я.

— Чего рано?

— Рано про хату.

Арканов смотрел на меня с вытяжки. Сизов — без бровей. Я заиграл «Землянку», и про хату больше никто не спрашивал.

Десятого апреля репродуктор в коридоре заговорил голосом Левитана.

Палата слушала молча. «Войска Третьего Украинского фронта… штурмом… овладели… городом Одесса…»

Сизов сел на койке. Будько выронил сахар. Арканов крикнул «ура» с вытяжки так, что гиря под ногой закачалась.

Кричали все. Я тоже.

Разведчик у окна не кричал. Он повернулся от окна, посмотрел на нас и кивнул. Потом снова повернулся к копру.

Через несколько дней Крамер делала перевязку сама.

Обычно перевязывали сёстры. Крамер приходила на обход, смотрела раны две секунды, говорила одно слово и уходила. Слово было обычно «Хорошо» или «Дренаж». Мне она говорила «Хорошо».

В тот раз она пришла с подносом. Села на табурет у койки. Сняла повязку с бедра. Посмотрела. Потом с бока. Посмотрела дольше.

Раны затянулись. Розовые, ровные, сухие. На боку — уже только шов и вокруг жёлтый синяк. На бедре — два аккуратных рубца, как от сигареты.