Бартош развернул лист на колене и долго смотрел на него.

— Грачёв, — сказал он. — Пиши.

Грачёв сел рядом, достал свою тетрадь в клеёнке и вырвал из середины двойной лист.

— Кому?

Бартош наклонился к нему и сказал имя. Тихо, в ухо. Я не расслышал. Грачёв записал.

— Адрес?

Бартош положил на колено Грачёву свой лист.

Грачёв смотрел на него долго, как смотрел на вокзал. Потом начал спрашивать. По какой дороге от Смоленска? По той, где закат. Сколько вёрст? Часа три пешком. Церковь в деревне есть? Есть. Пруд? Пруд. Большой? Гусей много. Как деревня называется? Бартош назвал, тоже тихо. Грачёв кивнул, сложил из второй половины листа конверт и стал писать на нём — мелко, в несколько строк: область, дорога, вёрсты, «деревня при церкви у пруда», сельсовет, имя.

— Дойдёт? — спросил Бартош.

— Сельсовет найдёт, — сказал Грачёв. — Там все друг друга знают.

— Пиши, — сказал Бартош. — Три строки. Больше не надо.

Грачёв приготовил карандаш.

— «Жив. Здоров». Это первая.

— «Жив. Здоров», — повторил Грачёв, записывая.

— «Иду к тебе. С войском. Скоро».

— «Иду к тебе. С войском. Скоро».

Бартош помолчал. Посмотрел на лист на колене, на крестик и кружок.

— «Затор пошёл», — сказал он.

Грачёв поднял голову.

— Это писать?

— Пиши, — сказал Бартош. — Она поймёт.

Грачёв записал. Сложил лист вдвое и вложил в конверт.

Почтальон пришёл перед вечером — полковой, пожилой, с брезентовой сумкой через плечо. Бартош сам отдал ему конверт, из рук в руки. Почтальон посмотрел на длинный адрес, хмыкнул, сунул конверт в сумку к другим и застегнул клапан.

Бартош постоял, глядя, как он уходит по траншее, пригибаясь. Потом вернулся на бруствер и снова взял ремень.

— У этого блиндажа одна дверь, господин оберлейтенант, — заявил Штрелов.

Оберлейтенант Бёме не поднял головы. Карта лежала у него на планшете, планшет — на колене, колено упиралось в ящик из-под мин. Над картой горела плошка.

— Русские носят котлы по этой балке, — сказал Бёме. — Каждую ночь. Пулемёт в офицерский блиндаж — и котлов у них не будет. Хёльцель, возьмёте двоих.

Унтер-офицер Хёльцель сказал «яволь» и пошёл собирать ленты.

— Утром русские придут к двери, — сказал Штрелов.

— Значит, пулемёт их встретит.

— Их научили воевать вблизи, господин оберлейтенант.

Бёме наконец поднял голову.

— Кто научил?

Штрелов не ответил. Весной под Харьковом он смотрел в прицел, как русские берут хаты. Не как в сорок первом, толпой в дверь, а по одному, боком, от косяка, и граната летела впереди человека. Кто их этому научил, он не знал. Научили хорошо.

— Выполняйте, обер-ефрейтор, — сказал Бёме. — Или вы у нас теперь генштаб?

— Яволь.

Генштаб у них в этой войне был. Генштаб провёл их от Сокаля до Терека, а в январе отвёл с Терека обратно, за месяц. В сводке это называлось «выравнивание фронта». Штрелов пролежал на Тереке четыре месяца и снял там сорок два человека, из них семнадцать офицеров. Генштаб выровнял всё это за неделю.

Хёльцель ушёл в темноту с двумя солдатами. Младший, ефрейтор Брандт, девятнадцати лет, задержался возле Штрелова и тронул его за рукав — быстро, двумя пальцами, как трогают перила. До войны Штрелов был трубочистом в Нойкёльне. Трубочиста в Германии трогают на удачу, и рота об этом помнила. Штрелов не возражал.

На бугор он лёг в половине четвёртого, за час до света.

Бугор был плохой: голый, в сухой полыни, с меловой проплешиной на макушке. По таким буграм русские артиллеристы пристреливаются. Штрелов лёг не на макушку, а ниже, на скат, в промоину, где полынь стояла гуще. Натянул над собой плащ-палатку. Сверху набросал полыни, надёрганной на другом конце бугра, чтобы тут не осталось проплешин.

Шестьсот шагов. Балка отсюда уходила за поворот, и поворот закрывал почти всё: русскую траншею, тропу, край балки. Открытой оставалась одна вещь — дверь. Тесовая, на петлях, снятая когда-то с хаты. Рядом с ней чернела амбразура.

С конька крыши, когда чистишь трубу, тоже видно одно: чужой двор. Сверху, целиком, со всеми его делами. Двор не знает, что его видно.

Прицел у Штрелова был четырёхкратный, охотничий. Армия в сорок втором выдала ему свой — полуторакратную трубку, в которую хорошо разглядывать ложку в котелке. Настоящий нашёлся в обозе, у интенданта: тот возил трофейное охотничье ружьё с чешской оптикой на случай охоты, которой в России так и не случилось. Оружейник полка снял прицел за три пачки сигарет и поставил на карабин Штрелова. Интендант до сих пор писал рапорты о пропаже.

В пять Хёльцель заработал вдоль балки — длинно, с удовольствием. За поворотом загремели котелки, закричали по-русски.

Штрелов лежал и ждал.

Русские пришли в седьмом часу.

Сначала с края балки, напротив амбразуры, ударил пулемёт. Штрелов узнал его по звуку, как узнают человека по шагам: сорок второй, «пила», тысяча двести в минуту. Немецкий. Русские стреляли по немецкому пулемёту из немецкого пулемёта. Интендантство рейха снабжало обе стороны.

Мел вокруг амбразуры брызнул белым. Хёльцель ответил вслепую, вверх, по краю.

Из-за поворота по дну балки выбежали двое. Рывком перешли на ту стенку, где был блиндаж, и прижались к мелу. Один маленький и быстрый. Второй большой. Они шли вдоль стенки вплотную, со стороны петель. Ни дверь, ни амбразура их не видели. Их видел Штрелов.

Маленький встал у петель, в метре от створа, и поднял что-то длинное. Штрелов поймал это в прицел. Шомпол, загнутый крюком, на бечёвке.

Крюк зацепил ручку. Маленький отступил на шаг вдоль стены и дёрнул. Дверь распахнулась наружу.

Изнутри ударил Хёльцель — в пустой проём. Туда, где стоит человек, который открывает дверь рукой.

Маленький бросил гранату от бедра, вбок, не заглядывая. Из двери выбросило облако мела. Маленький вошёл в облако наискось, от петель, и в проёме не задержался ни на миг.

Внутри дважды коротко простучал автомат.

Чисто, отметил Штрелов. Таких он за два года видел немного, и почти все они были мёртвы.

Из двери вышел человек с поднятыми руками, белый от мела, и кашлял. Штрелов поймал в прицел его лицо. Брандт. Большой русский взял его за шиворот и уложил на дно балки.

Удача, значит, сработала. На одного из троих.

Штрелов перевёл прицел на дверь.

Маленький вошёл от петель. Выйдет так же: быстро, от косяка, шаг вдоль стены — и вон из створа. Так выходят все, кого научили. Штрелов не стал целиться в проём. Он выбрал на стене точку в одном шаге от косяка, на уровне груди невысокого человека, и положил на неё перекрестье.

Он целил не в дверь. Он целил в правильный шаг.

Ранить было можно. Раненый в балке — это ещё двое, которые полезут его вытаскивать. Так Штрелов работал с теми, кто не умел. Этот умел. Таких не ранят.

Маленький вышел. Быстро, не задерживаясь, от косяка. Переступил порог. Сделал шаг вдоль стены.

Штрелов нажал.

Приклад толкнул в плечо. Маленький упал на своём правильном шаге.

Штрелов уже передёргивал затвор. Большой бросился к маленькому. Перекрестье легло ему между лопаток. Большой сгрёб маленького одной рукой, как мешок, и одним движением ушёл с ним в проём. Полсекунды. Меньше.

Палец лежал на спуске и не нажал. Нажимать было не во что.

Большой. Быстрый. Не дурак.

«Пила» на краю балки заработала снова — длинно, веером, по дальним скатам. Пули шли по соседнему бугру, по полыни, по мелу. Искали. Штрелов не шевелился.

Дверь, распахнутая на петлях, покачалась и встала.

К полудню солнце нагрело бугор.

Мел под плащ-палаткой отдавал жар, как печная плита после топки. Воздух над балкой дрожал, и дверь в прицеле плыла, как отражение в луже. Мухи нашли Штрелова к девяти. Он их не отгонял. Мухи не шевелят полынь, а человек — да.

Фляга была одна. Штрелов пил по глотку в час и считал часы по солнцу.