Той же ночью Цыбуля вывел меня в поле с компасом.

— Азимут двести двенадцать, — сказал он. — Тысяча четыреста метров. Там скирда. Веди.

Я повёл. Считал пары шагов, держал стрелку на светящейся метке, шёл в темноте по пшенице, которая шуршала по сапогам. В той жизни азимут за меня считала машинка в кармане. Здесь машинкой был я, и работала она так себе.

На шестистах парах Цыбуля придержал меня за плечо.

— Стой. Чуешь, под ногой?

Под ногой была уже не пшеница. Под ногой шла жёсткая, нетронутая земля с сухой травой.

— Межа, — сказал Цыбуля. — Пахота кончилась, целина пошла. А по азимуту межи тут нету. Значит, ты вправо забрал. Метров на сорок.

— Откуда знаешь, что вправо?

— Межа справа от пахоты была, я днём смотрел. — Он хмыкнул в темноте. — Ты днём на поле что смотрел?

— Где лечь.

— А надо было — что посеяно. Где пшеница — там по пояс укроешься. Где пар — там голый. Где кукуруза — там танк не видит, но и ты не видишь. Поле, оно тоже дом. Только комнаты разные.

Скирду мы нашли на девятисот сороковой паре. Я прислонился к ней спиной. От скирды пахло прошлым летом.

Высоту, добавил Цыбуля уже на обратном пути, держат с обратного ската. Гребень — для немца, пусть по нему бьёт. Это я и сам уже понял — днём, когда мои пулемёты молчали. Но Цыбуля сказал это так, будто говорил про погоду, и от этого запомнилось лучше.

Стрелять из ТТ нас водили в старый песчаный карьер за городком.

Рука первым делом ушла под мышку, где полгода висел обрез, и нащупала там гимнастёрку. ТТ лёг в ладонь, лёгкий и плоский, как портсигар. После обреза — игрушка.

Упражнение было простое: двадцать пять метров, грудная мишень, три патрона. Руководил стрельбой старшина с усами, похожими на щётку для обуви.

Я встал на рубеж и взял пистолет двумя руками — не думая, как держал в той жизни и как тридцать лет учил держать других.

— Это что ещё за балет? — рявкнул старшина. — Одной рукой!

— Рука после ожога ходит, товарищ старшина. Двумя держу.

Он посмотрел на мою правую кисть, на розовую стянутую кожу на ладони.

— В бою тебе вторую руку никто не подаст. Одной.

Я взял одной. Поднял, выдохнул половину, как отец учил Витю, и выстрелил три раза подряд, не опуская руки. Гильзы звякнули о камень.

Мишень принесли. Три дырки легли в десятку так, что их можно было накрыть пятаком. Старшина посмотрел на мишень, потом на меня, потом опять на мишень.

— Ещё, — сказал он.

Второе упражнение было на появляющиеся. Двое курсантов в окопчике поднимали на палках фанерные головы, в разных местах и в разном порядке. Голова стояла три секунды. Я снял шесть из шести. Последнюю — пока курсант её ещё поднимал.

— Так, — сказал старшина и отвернулся к следующему. Через шаг обернулся: — Держи хоть двумя. Раз попадаешь.

Юдин стоял на краю карьера и смотрел. Когда я отстрелялся, он подошёл.

— Двумя руками. Где так учат?

— Нигде, товарищ капитан. Сам приспособился.

— Хм, — сказал Юдин и что-то пометил в своей книжке.

В начале июня пришло письмо.

Конверт был надписан почерком Грачёва — ровным, чертёжным, с номером новой полевой почты. Внутри лежали два листа.

'Здравствуй, Виктор.

Пишу по поручению отделения, все подписываются ниже. У нас всё в порядке. Стоим на Донце, в обороне. Номер полевой почты теперь другой — смотри на конверте. Мы теперь восьмая гвардейская армия. У вас об этом, наверное, объявляли.

Недоля командует. Гоняет больше тебя и объясняет дольше. Новенькие его слушают.

Бартош велел передать: ружьё смазано, стоит. Больше он ничего передавать не велел.

Кабаков велел написать, что ставил баню два раза, речную, и что гвардейская вошь наглее простой.

Ерёмин сложил хозяйке печь с лежанкой вбок. Говорит, разобрался, как тянет. Хозяйка плакала.

Синицын сообщает, что имущество в сохранности, «Учотъ» ведётся, сверен дважды.

Митька просит передать, что валенки сохнут.

У нас двое новых: оружейник и пацан, который про тебя в газете читал.

Возвращайся к нам.

Грачёв'.

Ниже шли подписи — разными почерками, разными карандашами. Синицын расписался печатными буквами. Кабаков — размашисто, на полстроки. Дуров — одной буквой.

Я перечитал письмо дважды. Особенно предпоследнюю строку.

Газета, значит, работала.

Приказ о выпуске зачитали двадцать восьмого июня, на плацу перед техникумом.

Мне присвоили младшего лейтенанта. Звёздочку на погоны выдали в тот же день, одну, маленькую. Я пришил её сам, ровно, и подумал, что Митька пришил бы криво и оставил бы так.

После обеда Юдин вызвал меня в класс с таблицами почв. На столе перед ним лежала моя папка.

— Назначение, — сказал он. — Куда проситесь?

— В свою дивизию, товарищ капитан. В свою роту.

Юдин открыл папку, пролистал и прочёл вслух с первого листа:

— «К отрыву от подразделения не склонен». — Он закрыл папку. — Читал.

— Так точно.

— По полю у вас «хорошо». Без натяжки. — Он помолчал. — И ещё. Наставление переиздают. Я отправил в отдел поправку к пункту первому: метр от створа. С рисунком.

— Спасибо, товарищ капитан.

— Автор поправки — курсы младших лейтенантов, — сказал Юдин. — Можете идти.

Уезжали мы на следующее утро, на попутных, кто куда. Цыбуля уезжал на север, я — на юг, к Донцу. На прощание он протянул руку:

— Ну, городской. Будешь в поле — вспоминай межу.

— А ты в доме — клин.

По дороге к станции полуторка шла мимо сахарного завода. Я попросил шофёра притормозить и заглянул в пролом стены.

Склад был пуст. Корку на полу за три месяца истоптали до блеска сотни сапог. У двери, чуть потускневший, но ясный, лежал клин — две борозды от косяков наискось во двор.

Отделение стояло в сосновом бору на северном берегу Донца, и первым меня увидел Митька.

Он сидел у землянки на корточках, с термосом между колен, и выковыривал ножом из дырки ерёминскую чурочку. Увидел меня, вскочил, открыл рот — и замер, глядя на погон со звёздочкой.

— Витёк… — начал он и поправился: — Товарищ младший лейтенант.

— Витёк. Когда никого нет.

— Так никого и нету.

— Тогда Витёк.

Из землянки вылезли остальные. Первым — Недоля. Он одёрнул гимнастёрку, шагнул вперёд и скомандовал так, что с сосны сорвалась сорока:

— Отделение, смирно! Товарищ младший лейтенант, отделение находится на отдыхе, происшествий нет, командир отделения сержант Недоля!

Отделение вытянулось. Кабаков тоже вытянулся, но с таким лицом, будто тянется в бане за веником.

— Вольно, — сказал я.

— Вот и дожили, — сказал Кабаков. — Витёк со звездой. Как ёлка.

Я прошёл к землянке и заглянул в вход. Вход был сделан коленом, с поворотом, — такого я не приказывал. На стене под накатом висела полка, на полке лежали бумаги Грачёва, придавленные гильзой. На вбитом в стойку гвозде висел ремень. Порядок в землянке был чужой. Хороший, но чужой.

У входа стояли двое, которых я не знал.

Первый — лет под сорок, коренастый, с сединой на висках и чёрными от масла пальцами. Он стоял, как стоят у станка, — ровно, чуть вперёд. Второй был длинный, лопоухий, лет восемнадцати, с глазами на пол-лица. Эти глаза смотрели на меня так, как в сельском клубе смотрят на экран, когда в темноте начинается кино.

Бартош вышел из землянки последним. В руках у него был обрез.

— Не стрелял, — доложил он. — Смазан. Оружейник лез — не дал. Сказал: хозяин есть.

Он протянул обрез ложей вперёд. Я взял. Ложа была перевязана в два ряда, узел сидел на месте, металл пах свежим маслом.

Коренастый смотрел на обрез. Смотрел, как смотрит врач на больного, которого ему не дают лечить.

— Фомичёв, — представился он, когда отделение разошлось. — С Тульского оружейного. Двадцать лет у верстака. В сорок первом Тулу держал, в рабочем полку. Разрешите, товарищ младший лейтенант?