Он кивнул на обрез. Я переломил стволы, вынул оба патрона и сунул их в карман. Фомичёв достал из своего кармана две стреляные гильзы, вложил в стволы и закрыл. Боёк по пустому патроннику он бить не собирался.

Он взвёл левый курок, приложил ухо к замку и спустил. Сухо щёлкнуло. Взвёл ещё раз. Спустил.

— Левый — хорош, — сказал он.

Взвёл правый. Щёлкнуло. Я не услышал разницы. Фомичёв услышал. Он взвёл правый второй раз, третий, и с каждым разом лицо у него становилось всё печальнее.

— Правый садится, — сказал он. — Боевая пружина. Устала. Бьёт глуше. Месяц, два.

— Прослужит.

— Прослужит, — согласился Фомичёв. — Пока не перестанет.

Он вынул гильзы и провёл пальцем по ложе, по проволоке, по узлу. Палец задержался на трещине.

— Ложу бы на казеин переклеить. Стволы отполировать изнутри. Воронение бы новое. Недели на две работы…

— Договор. Потом.

— Какой договор?

— С ним.

Фомичёв посмотрел на обрез, потом на меня. Так смотрят на человека, который подписал с больным бумагу, что лечить его не будут, и показывает эту бумагу врачу. Он отдал обрез, вытер пальцы о штаны и отошёл. Отходя, он потёр грудь — будто там, внутри, что-то тоже взвелось и не спустилось.

— Он у нас всё слушает, — сказал Кабаков. — Котелок мой послушал. Говорит: дно устало. Через неделю котелок потёк.

Лопоухий дождался, пока Фомичёв отойдёт, и подошёл сам.

— Харитонов Пётр, товарищ младший лейтенант. Из запасного полка. Сам попросился. Я про вас в газете читал.

— Он её наизусть знает, — сказал Кабаков. — С «потомственного» и до конца.

— Можно подержать? — Харитонов смотрел на обрез.

— Нет.

Он не обиделся. Он кивнул, как будто «нет» тоже входило в легенду, и спросил:

— А сколько к нему патронов?

— Семьдесят семь, — сказал Синицын, не заглядывая в «Учотъ». — Два в стволах, семьдесят пять в ящике.

— А в кармане? — Харитонов показал на мой нагрудный карман. — Там же ещё один. Заводской. Мне Кабаков рассказывал. Значит, семьдесят восемь.

— Неприкосновенный — это запас, а не патрон, — сказал Синицын.

— Он же стреляет?

— Он хранится.

— Так он же патрон?

— Он — запас.

Харитонов подумал. Потом достал из-за пазухи тонкую школьную тетрадку. На обложке печатными буквами было выведено: «Ведомость выстрелов». Он открыл её на первой странице и крупно написал: «78».

Синицын посмотрел на эту цифру так, будто Харитонов при нём завёл вторую бухгалтерию в его же магазине.

— Петька, — позвал Кабаков. — Сколько до обеда?

Харитонов глянул на солнце.

— Сорок три тысячи двести кадров.

Отделение заржало. Я не заржал: не понял. Грачёв объяснил:

— Он до войны кино крутил. В клубе, под Тамбовом. Секунда — двадцать четыре кадра. Так и считает. Полчаса до обеда.

— Звуковое — двадцать четыре, — уточнил Харитонов. — Немое — шестнадцать. Но немое я редко.

У них тут была своя жизнь, свои шутки, свои часы. Пока меня не было, дом обжили.

Взвод Карасёв передал мне на следующее утро, на опушке, перед строем.

— Первый взвод. Твой, — сказал он. — Прежнего взводного в мае снайпер снял, с того берега. Не высовывайся.

Взвод был три отделения. Первое — моё старое, у Недоли. Второе — у старшего сержанта Яценко, харьковчанина, сорока лет, с усами и двумя нашивками за ранения — он успел повоевать везде, где не был я. Третье — у молоденького сержанта из прошлогоднего выпуска полковой школы.

Яценко смотрел на меня вежливо и с сомнением.

— Тут не Сталинград, товарищ младший лейтенант, — сказал он, когда Карасёв ушёл. — Тут лес да речка.

— Знаю.

— Домов на той стороне нет. Одна гора.

— Знаю.

Карасёв задержался у края опушки и оглянулся на меня. Взгляд его остановился на обрезе, висевшем на ремне под рукой.

— Обухов. Офицеру положен ТТ.

— ТТ при мне, товарищ лейтенант.

— А это?

— Это по делу.

Карасёв вздохнул.

— Я не видел.

Первое распоряжение я отдал к обеду, после того как сходил к реке и посмотрел на воду и на ту сторону.

Донец тут был неширокий, метров семьдесят, тёмный, с ленивым течением. Наш берег — песок, сосны, ивняк у воды. Тот — белый. Меловая гора поднималась прямо из воды, крутая, изрезанная ярами, и на ней, на середине склона и у гребня, тянулись две нитки немецких траншей.

— Яценко, — сказал я. — Отделение на брод. Вверх по течению километр, вниз километр. Где мелко, где дно твёрдое, где коряги. Каждое место — палкой, глубину записать. Третье отделение — в деревню за бором. Бочки, ворота, двери, заборные столбы, проволока, верёвка — всё, что плавает и держит. Собрать сюда, под сосны, накрыть ветками.

— Приказа на переправу не было, — сказал Яценко.

— Мы на реке.Рано или поздно прикажут на ту сторону. Когда прикажут, двери искать будет поздно.

Яценко подумал, пожал плечами и пошёл за своими.

Недоля выслушал и спросил:

— Нам чего?

— Вам — Бартош. Он скажет, что годится, а что утонет.

— И верёвки, — додумал Недоля. — Бартош скажет, какие.

Он развернулся к отделению, и я услышал, как он раздаёт работу — коротко, по одному, каждому своё, с объяснением, зачем. Фомичёву он поручил проволоку. Харитонову — считать бочки. Объяснял он дольше, чем я бы объяснял. Его слушали.

Митьку я забрал себе связным. Спорить не стал никто, меньше всех — Митька.

Пятого июля вечером Карасёв принёс сводку. Митька читал её у землянки:

— «С утра пятого июля наши войска на Орловско-Курском и Белгородском направлениях вели упорные бои с перешедшими в наступление крупными силами пехоты и танков противника…»

Дальше шли цифры — подбитые танки, сбитые самолёты. Цифры были большие. Митька дочитал и сложил лист.

— Вот видишь, — сказал Карасёв, глядя на реку. — А мы не там.

— Там танки, — ответил Кабаков. — А тут речка.

Я знал, что будет там через неделю под деревней, названия которой пока не было ни в одной сводке. Знал и то, почему мы здесь, а не там. Промолчал.

— Сам пойдёшь? — спросил Карасёв.

— Сам.

— Взводному не положено.

— Мне смотреть надо, товарищ лейтенант. Не слушать.

Он махнул рукой.

Взял я Дурова и Ерёмина. Дурова — потому что Дуров. Ерёмина — потому что гора была из мела, а мел и глину печник знает лучше любого сапёра. Бартош переправлял.

Вышли в ночь на десятое, в одиннадцать, когда месяц ушёл за лес. Бартош связал плотик из двух брёвен и двери — дверь притащили из деревни днём, и Бартош выбрал её из семи. На дверь положили оружие, сапоги и гимнастёрки. Сами остались в исподнем.

— Белое — это хорошо, — сказал Ерёмин, щупая свою нательную рубаху. — На меловой горе — хорошо.

— Мокрое станет серым, — сказал Дуров.

Это было три слова, и все по делу.

Вода была тёплая, как в бане после третьего пара. Бартош шёл первым, толкая плотик, и держал его наискось к течению. Мы плыли рядом, держась за край двери. Течение тянуло вниз, к излучине. Бартош не боролся — он давал воде нести плот туда, куда было нужно ему, и чуть подправлял. Метров через семьдесят, в полусотне шагов ниже того места, где мы вошли в воду, дверь мягко ткнулась в ивняк под белой горой.

— Тут жду, — шепнул Бартош. — До трёх.

Гимнастёрки и сапоги остались на плотике. Обрез я повесил на ремне через плечо, под правую руку. Дуров взял нож, Ерёмин — нож и две гранаты.

Мел начинался прямо от воды. Ерёмин потрогал склон, растёр щепотку на пальцах, понюхал и зачерпнул горсть.

— Лицо, — шепнул он. — Руки. Рубаху.

Мы натёрлись мелом — лица, руки, мокрые рубахи. Мокрое взяло мел хорошо, и серое снова стало белым. Через минуту рядом со мной на белом склоне лежали двое белых людей — видно их было, только если знаешь, куда смотреть.

Полезли.

Мел под ладонью был сухой, шершавый и тёплый, будто днём его пекло и он ещё не остыл. Он осыпался из-под пальцев с тихим шорохом. Ерёмин полз, пробуя каждый выступ, прежде чем опереться. Дуров полз так, будто склон был ровным полом.