— Цейс, — сказал он. — Кому?

— Жумабаеву, — сказал я.

Горный мастер вылез из подвала шахтоуправления вскоре после боя, когда в посёлке уже не стреляли.

Сначала из подвального окна высунулась палка с белой тряпкой. Потом, после паузы, — голова в старой шахтёрской каске. Потом весь мастер: невысокий, плотный, лет шестидесяти, в ватнике, с седыми усами и красной рудной пылью в морщинах вокруг глаз.

— Наши? — спросил он. — Наши. Ну, слава богу. А я думаю — наши или не наши. Слышу — по-русски матерятся. Думаю — наши. А вдруг власовцы? Они ж тоже по-русски. Ну, вижу — звёздочки. Наши. Приходько я. Панас Лукич. Горный мастер. Сорок два года на руднике. Отец мой тут ещё при бельгийцах работал, представляете. Много тут бельгийского было. И копры ихние…

— Панас Лукич. Немцы где?

— Немцы? А внизу. — Он показал пальцем в землю. — Сегодня утром спустились, ещё до вашей стрельбы. Человек, может, двадцать. С ящиками. Ящики тяжёлые, по двое несли. А старший у них — старик, седой, с усами, как у меня. Ходил по двору, в ствол смотрел. Лампу зажжёт, прикроет ладонью и на пламя глядит: куда тянет. Я ещё думаю — ну, этот понимает. Шахтёр. Или вроде того. По-нашему не говорит, а я немного по-немецки понимаю: сноха немка…

— Панас Лукич. Клеть где?

— Клеть! — Он поднял палец. — Клеть застряла. Они спустились клетью, а потом там, внизу, что-то сделали. Нашего машиниста Гришу немцы выгнали. Он говорит: канат дёрнуло — и всё. Висит клеть. Метров на ста сорока, между первым и вторым горизонтами. Туда не поднимешь, сюда не опустишь.

— Насосы?

Мастер замолчал и прислушался.

— А вы послушайте, — сказал он.

Мы стояли во дворе, у ствола. Из-под земли шёл тот самый гул — ровный, низкий, как дыхание.

— Это насосы, — сказал мастер. — На трёхсот десятом. Нижний горизонт. Гудят — значит, живы. Ток есть, станцию, говорят, наши целой взяли. Пока гудят — вода стоит. Встанут…

Он не договорил.

— Встанут — что?

— Встанут — нижний горизонт за несколько суток возьмёт. Потом вода пойдёт выше. И нету шахты. Годами откачивать. А может, и не откачаешь.

Карасёв пришёл к стволу, выслушал мастера молча. Посмотрел на копёр, на машинный зал, на меня.

— Приказ пришёл, — сказал он. — Не «взять». «Сохранить». Немецкие сапёры внизу минируют насосы и стволы. Если взорвут — шахте конец. Наша задача — не дать. Твой взвод идёт вниз. С тобой двое сапёров из сапёрного батальона и мастер. Рота держит поверхность, копёр и машинный зал. Вопросы?

— Как спускаться?

— Мастер скажет.

— По лестнице, — сразу сказал мастер. — В стволе лестничное отделение. Лестница, полок, лестница, полок. Через каждые шесть метров. Я по ней сорок лет… ну, не сорок. Двадцать. Потом клетью стал. Но помню. Каждую перекладину.

Планы мастер принёс из шахтоуправления, из несгораемого шкафа. Шкаф немцы пытались вскрыть и не смогли, только помяли дверцу. Ключ мастер носил на шнурке, на шее, всю оккупацию.

— Тут всё, — сказал он. — Маркшейдерские планы, схема вентиляции и схема водоотлива. Каждый горизонт, штрек, дверь и насос.

Грачёв развернул первый лист на столе в конторе. Лист был большой, размером в полстола, на плотной кальке. Грачёв посмотрел на него и замер.

Это был разрез. Шахта, рассечённая сверху вниз, как дом, распиленный пополам. Наверху — крошечный значок копра. От него вниз уходил ствол — две тонкие линии. От ствола в стороны отходили горизонты — один, второй, третий, каждый со своей отметкой глубины. От горизонтов — штреки, квершлаги, камеры, уклоны. Внизу, у самого дна, — маленький прямоугольник: «насосная камера» и рядом — «водосборник».

Грачёв прижал ладонью край листа.

— Она вся в разрезе, — сказал он. — Её иначе и не видно.

Он развернул второй лист — план первого горизонта, сверху. Потом третий. Потом снова первый, разрез. Водил пальцем от ствола вниз, к насосной камере, по уклону, по штрекам. Губы у него шевелились.

— Сколько тебе надо? — спросил я.

— Пятнадцать минут, — сказал Грачёв. — Маршрут до насосной и два запасных хода. Остальное возьмём с собой.

Я дал пятнадцать.

— А шахта — это город? — спросил Кабаков.

Он спустился с отвала вместе с Жумабаевым и Савиным-вторым. Весь рыжий — лицо, руки, шинель. Рудная пыль въелась в сукно так, что не отряхнёшь.

— С чего бы? — сказал Недоля.

— А ты рассуди. — Кабаков сел на ящик у входа в контору. — Шахта — это подвал глубиной триста метров. Подвал — часть дома, дом — часть города. Значит, шахта — город. Взяли шахту — баня положена.

— А когда?

— После. Если немцы насосы рванут, баня сама сюда поднимется.

Жумабаев стоял у ствола.

Ствол закрывала решётка. Одну секцию откинули; в проёме уходила вниз мокрая железная лестница. Первые пять метров ещё были видны. Дальше — ничего. Темнота. Оттуда поднимался тот самый гул.

Жумабаев смотрел в темноту долго. В степи у него горизонт был за сорок вёрст. Здесь горизонт кончался на пятом метре.

Потом он молча снял с плеча винтовку. Отвёл затвор, посмотрел в патронник. Закрыл. Повесил винтовку обратно, стволом вниз, чтобы не цеплялась. Бинокль с треснутым стеклом он снял с шеи, сунул за пазуху и застегнулся.

Потом отошёл к остальным и стал ждать.

Вентиляционный ствол был в стороне, шагах в двухстах от копра. Над ним стояла невысокая кирпичная будка с вытяжной трубой.

Из трубы шёл густой белый пар. Ветер прижимал его к крыше и рвал клочьями.

Ерёмин подошёл к будке, снял рукавицу и поднёс ладонь к щели под дверью. Подержал.

— Тёплым тянет, — сказал он.

Он постоял ещё, не убирая руки.

— Дышит. Значит, живая.

Лампы Приходько принёс из ламповой. Четыре штуки, аккумуляторные, в железных коробках, с толстым стеклом на торце и крючком для пояса. Зарядную стойку немцы не тронули, ток на руднике был.

— Бельгийские, — отрекомендовал мастер. — Им лет больше, чем тебе. А светят.

Лампы я раздал Остапчуку, Грачёву, самому Приходько и Круглову.

— Порядок на лестнице, — инструктировал я. — Остапчук первым. Я. Дуров. Сапёры. Панас Лукич. Грачёв. Митька. Недоля с отделением. Круглов замыкает, с ящиком. Яценко со своими — через десять минут за нами. Третье отделение держит ствол здесь. Лампы — стеклом в перекладины, не вниз. Внизу рта не открывать, пока не скажу.

Ствол начинался сразу за решёткой. Лестница была железная, узкая, перекладины из круглого прута. Сверху в ствол всё время тянуло морозом с улицы, и вода, которая сочилась из стенок, намерзала на ходу. Первые метров двадцать перекладины были в ледяной корке. Со стенок свисали сосульки. Остапчук сбивал их рукавицей. Сосульки улетали вниз, и я ждал звука. Звука не было.

Лестница кончалась полком — дощатой площадкой с лазом. Лаз был сбоку, следующая лестница начиналась под ним, у другой стенки.

— Это чтоб летел недалеко, — сообщил сверху Приходько. Шептал он так, что его, наверное, слышали в машинном зале. — Сорвался — долетел до полка, ногу сломал. А не до дна. Это ещё при бельгийцах так ставили. У них насчёт этого строго было. У них инженер был, Дюмон, так он, бывало…

— Панас Лукич, — сказал над ним Грачёв. — В стволе звук вниз идёт.

— А то я не знаю! Я ж шёпотом.

На десятой лестнице лёд кончился. Стало сыро. Вода капала с полков и со стенок, находила воротник и шла по спине. Перекладины были ржавые, ржавчина липла к рукавицам. Остапчук на каждом полке выдыхал номер — для меня, не громче — и шёл дальше.

Гул снизу рос. Наверху, во дворе, он слышался дыханием. Здесь он уже входил через перекладины в ладони.

Между двадцать третьим и двадцать четвёртым полком справа из темноты выступило железо.

Остапчук поднял лампу. За деревянной обшивкой, в соседнем отделении ствола, висела клеть. Двухэтажная, из листовой стали, с решётчатыми дверцами. Пустая. С её крыши на обшивку лилась вода. Канат над клетью не был натянут — он лёг на крышу петлёй.