Копёр стоял метрах в трёхстах от отвала — решётчатая стальная башня с колёсами наверху. Рядом с ним прижалось кирпичное здание подъёмной машины, длинное, с высокими окнами. По данным разведки, на верхней площадке копра сидел немецкий наблюдатель с телефоном. Весь вчерашний день он наводил миномёты на наши цепи.

— Пошли.

Остапчук полез первым.

Он полез не на четвереньках, а на ногах, пригнувшись и ставя ногу точно на середину каждой шпалы. Шпалы обледенели, но держали. Я шёл за ним, стараясь попадать в его следы. Обрез висел на ремне под правой рукой.

Порода по сторонам от эстакады была рыжая. Даже ночью было видно: снег на склонах лежал пятнами, между ними проступал бурый, ржавый камень. Руды в нём почти не осталось, один цвет.

Где-то на середине подъёма Яценко сзади поскользнулся. Из-под его сапога сорвался камень и покатился по склону вниз. Сначала тихо. Потом он задел другой. Потом по склону пошла целая дорожка — шорох, стук, ещё стук.

Мы замерли.

Наверху было тихо. Потом кто-то негромко сказал по-немецки два слова. Второй голос ответил — лениво, с зевком. Камни на отвале всю ночь сыпались сами: от мороза, от ветра, от собственного веса. Наверху не насторожились.

Остапчук, не оборачиваясь, поднял руку: пошли.

Эстакада кончилась помостом. Раньше здесь стояла лебёдка, и вагонетки опрокидывались с помоста на склон. Теперь помост был пустой, дощатый, присыпанный снегом. За помостом начиналась верхушка — плоская площадка шагов на шестьдесят в длину. Вся она лежала передо мной, серая в темноте.

Пулемёта не было видно. Был виден только южный край площадки и за ним — темнота, где лежал посёлок.

Я лёг на помост. Рядом легли Остапчук и Яценко. Сзади, на эстакаде, остальные.

Мы поползли по верхушке к южному краю. Камень под локтями был мёрзлый, острый, с ледяной коркой. Корка ломалась с тихим хрустом. Шестьдесят шагов ползком — это долго. Я полз и слушал. Впереди, под южным краем, кто-то кашлял, кто-то возился и позвякивал железом.

Край.

Я подтянулся и заглянул вниз.

Пулемётное гнездо было прямо подо мной, в трёх метрах ниже края, вырубленное в склоне. Бруствер — из шпал и мешков. Пулемёт на бруствере, стволом на юг, на посёлок и на наши позиции за ним. Трое немцев сидели в гнезде, укрывшись от ветра, спинами к склону — к нам. У одного в кулаке тлела сигарета.

Я показал Яценко гранату и поднял два пальца. Он кивнул и достал свою.

Мы выдернули чеки одновременно. Я считал про себя. Раз, два. Бросили вниз, в гнездо, почти не размахиваясь, и сразу откатились от края.

Два разрыва слились в один. Из гнезда выбросило камни, мешок, обрывок чего-то тёмного. Пулемёт съехал с бруствера и повис стволом вниз.

Больше в гнезде никто не двигался.

— Шесть сорок, — сказал Савин-второй. Часы у него были трофейные, с чёрным циферблатом. Митька остался внизу, с Недолей, и время теперь говорил Савин.

Кабаков лёг на самом краю верхушки, над гнездом, и поставил «пилу» на камни. Жумабаев лёг рядом. Светало: сначала проступили крыши, потом стены, потом решётка копра.

— Копёр, — сказал Жумабаев. — Триста с лишним.

Он смотрел не в бинокль, не в прицел, а просто так, прищурившись.

— Машинный дом рядом. В трёх окнах движение.

— Кабаков. Верх копра. Не дай ему голову поднять. Как Недоля будет у верхней площадки, огонь прекратить.

— Понял.

В семь ноль-ноль в посёлке ударили первые разрывы. Следующие легли по крайним домам, где сидела немецкая пехота. Рота пошла в атаку. На этот раз по ней с верхушки отвала никто не стрелял.

Я спустился обратно по эстакаде, хватаясь за рельс и переступая со шпалы на шпалу.

У подножия Недоля поднялся мне навстречу. Отделение лежало за насыпью узкоколейки — длинной, невысокой, из той же рыжей породы. Насыпь огибала отвал с востока и шла к копру.

— Раскладка, — сказал я. — Насыпь ведёт к копру. Идём за ней, пригнувшись. Недоля, Чумак, Круглов — на копёр, по лестнице, к верхней площадке. Наблюдатель там. Кабаков держит его, пока вы не подниметесь под верхнюю площадку. Я, Дуров, Грачёв, Ерёмин — в машинный дом. Остапчук доведёт до двери. Харитонов, Фомичёв, Митька — прикрывают нас снаружи. Яценко с отделением остаётся на отвале. Третье отделение идёт в ротной цепи. Остапчук, где у машинного дома дверь?

Остапчук выглянул из-за насыпи.

— Большие ворота — с торца, от дороги. Туда машины завозили. А машинист ходит с другой стороны, от копра. Там маленькая дверь, у лестницы. Чтобы на смену не кругом ходить.

— Ворота, значит, немцы и держат.

— Ворота немец и держит, — согласился Остапчук.

— Тогда мы — машинистами.

Насыпь кончилась в двадцати шагах от копра. Дальше — открытый двор, засыпанный рыжим снегом. В стальных балках гудел ветер. С отвала коротко, раз за разом, била «пила» Кабакова — по верхней площадке. Пули звенели по железу, высекали искры.

— Бегом.

Мы перебежали двор. Недоля, Чумак и Круглов — к основанию копра, к железной лестнице. Мы — к стене машинного дома.

Мы ждали у стены. Недоля лез пролёт за пролётом. «Пила» била над ним. До площадки остался один пролёт — пулемёт умолк.

Дверь была там, где сказал Остапчук: маленькая, железная, под навесом, рядом с лестницей копра. Он ткнул в неё рукой и остался у стены с группой прикрытия. Я встал у петель, в метре от створа. Дуров — за мной. Его ладонь легла мне на плечо.

Из окон по роте били несколько винтовок — по очереди, не торопясь.

Я потянул дверь. Она не была заперта.

Машинный зал был высоким, в два этажа, и светлым от больших окон под потолком. Посередине стояла подъёмная машина: два огромных барабана на одной оси, каждый выше человека. На барабанах лежали витки стального каната. Канаты уходили вверх, в круглые проёмы в стене, к колёсам копра. Вдоль стены под окнами шла железная площадка с перилами, к ней вела железная лестница. Трое немцев стояли на площадке у окон и стреляли наружу. Четвёртый сидел внизу, у стола с телефоном, спиной к барабану.

Барабан закрывал меня от всех четверых.

Я вошёл вдоль стены и прижался к холодному ребристому боку барабана. От него пахло смазкой.

Телефонист говорил в трубку по-немецки, быстро, громко — перекрикивал выстрелы. Я разобрал два слова: «копёр» и «не отвечает».

Я вышел из-за барабана.

Телефонист был в четырёх шагах. Он поднял голову от трубки. Рядом с ним, у подножия лестницы, стоял пятый — я его не видел из-за барабана. Этот держал в руках ящик с патронами.

Правый ствол.

Вспышка отразилась от стального бока барабана и резанула по глазам. Звук пропал. Телефонист рухнул на стол, немец с ящиком — под стол. Трубка повисла на шнуре.

Ладонь Дурова. Раз.

Я ушёл обратно за барабан. Грачёв и Ерёмин вышли из-за другого барабана, с той стороны, и подняли автоматы на площадку. Трое немцев у окон разворачивались. Один успел выстрелить — пуля ударила в барабан и ушла с визгом.

Два. Три. Четыре.

Грачёв и Ерёмин ударили по площадке. Я не слышал. С площадки летела штукатурка. Один немец осел у перил. Второй перевалился через них и упал вниз, на бетон. Третий бросил винтовку на решётку площадки и поднял руки.

Пять. Шесть.

Грачёв что-то кричал ему. Немец держал руки над головой и не двигался. Грачёв опустил автомат.

Семь. Восемь. Девять.

Звук начал возвращаться вместе с низким ровным гулом из-под пола. Над крышей рванула граната.

Я переломил обрез. Выдернул гильзу, вставил свежий патрон и захлопнул стволы. Ерёмин повёл пленного к двери. Харитонов принял его снаружи. Я вышел следом.

С верхней площадки копра, кувыркаясь, летел бинокль. Он ударился о рельс у самых моих ног, отскочил и остался лежать в рыжем снегу, на ремешке. Одно стекло треснуло.

Высоко над головой, на площадке у колёс, стоял Недоля и махал рукой. Ниже, на лестнице, держались Чумак и Круглов.

— Всё! — кричал Недоля. — Один! Был один!

Харитонов поднял бинокль, стёр грязь с корпуса и нашёл клеймо.