— Оставь себе, — сказал я.

Остапчук положил листок в свой нагрудный карман и застегнул клапан.

Грачёв сел на ящик, достал свой лист — тот, сложенный в шестнадцать долей, подклеенный бумагой от патронных пачек, — и вписал:

«Сержант Недоля, командир отделения. 15 февраля 1945 г. Познань».

Хоронили вечером, во дворе, у стены, где не было снега. Земля была мёрзлая. Остапчук копал лёжа, как в пласте. Ему никто не помогал, и никто ему этого не предлагал.

Вечером отделение сидело в подвале углового дома у печки, которую немцы поставили в колонном зале и не успели как следует растопить. Ерёмин растопил.

Никто ничего не говорил.

Бартош сидел с краю, с винтовкой между колен, и протирал затвор тряпкой. Протирал долго. Потом поставил винтовку к стене и встал.

— Отделение, — сказал он. — Подъём в пять. За мной.

Больше он ничего не сказал. Сел и опять взялся за тряпку.

Никто ничего не сказал. Дуров кивнул. Круглов кивнул. Чумак посмотрел на Бартоша, на меня и тоже ничего не сказал, что за ним водилось редко.

Молчал он минуты три. Потом не выдержал.

— Недоля кричал громче всех, — сказал Чумак. — «Заходи слева». Помнишь, Кабаков? На весь квартал. Немцы со страху сдавались. Теперь тихо будет. Бартош не крикнет.

— Бартош крикнет, — сказал Кабаков. — Он раз в год кричит. Когда лёд пошёл.

— А когда лёд идёт?

— А ты спроси у него.

Все посмотрели на Бартоша. Бартош тёр затвор.

— В апреле, — сказал он. — Если весна дружная — в марте.

— Ну вот, — сказал Кабаков. — Месяц потерпеть.

Кто-то фыркнул. Потом засмеялся Митька. Потом все.

Харитонов сидел в углу со своей тетрадью. Он долго смотрел в неё, потом вывел: «Заводских — 42. Дверных — 2. Дымных — 4. НЗ — 1». Подвёл черту. Под чертой написал: «49*». Синицын, который сидел рядом с «Учотом», посмотрел на звёздочку и ничего не сказал. В первый раз за два года Харитонов не стал с ним спорить. Он просто показал ему цифру. Синицын кивнул.

Остапчук сидел у печки. Он достал из нагрудного кармана листок, развернул его на колене и долго разглаживал ладонью сгибы. Потом сложил и убрал обратно.

Восемнадцатого февраля, в восемь утра, по цитадели ударила вся артиллерия, какая была в городе.

Мы сидели в подвале углового дома у подножия холма и считали. Сначала по привычке — разрывы. Потом бросили. Разрывы слились в один звук, длинный, как поезд, который всё никак не пройдёт. Свод над нами гудел. С кирпичных колонн сыпалась известь и ложилась на шапки.

Фомичёв сидел у колонны и держал на ней ладонь.

— Сколько стволов? — крикнул ему Митька.

Фомичёв подумал.

— Больше, чем все, — крикнул он в ответ.

Била артиллерия четыре часа. Потом замолчала разом, и тишина ударила по ушам сильнее, чем разрывы.

Я поднялся на третий этаж, к окну.

Холм дымился. Валы, которые вчера были белыми, стали чёрными. Деревья на склоне стояли без веток. Ров был отсюда не виден. Видна была стена над ним — длинная, кирпичная, тёмная, и в ней — новые светлые пятна, где снаряды сбили верхний слой кирпича. Стена стояла.

— Два метра, — сказал Грачёв у меня за плечом. Он смотрел не в окно, а в свой план. — Свод казематов — два метра кирпича. Сверху земля. Им это — как нам дождь.

— Значит, своими ногами.

— Значит, своими.

Наш участок был на южном фасе, между редутом на углу и равелином.

Равелин стоял перед стеной, отдельно, во рву, как остров. Треугольный, кирпичный, с земляной насыпью сверху. Из него простреливался весь ров, в обе стороны. Позади равелина, в главной стене, были ворота. Узкие, железные, глубоко в кирпиче. За воротами — двор цитадели.

Раскладку я сказал в подвале, у плана, ночью на девятнадцатое.

— Ров здесь сухой, шесть метров. Стены отвесные. Сначала равелин. Равелин не взять — во рву никто не выживет. Ишханян, твои — заряд в стену равелина, с нашей стороны, в мёртвой зоне, под насыпью. Пролом — и туда захват. Захват — отделение Бартоша и второй взвод. Закрепление — Яценко. Жумабаев — пушку в ров. На верёвках, вниз. Потом по рву к воротам. Ворота — в упор. Огнемётчики — с захватом, в казематы равелина, потом в казематы стены. Кабаков — «пилу» сюда, на третий этаж, держать гребень стены. Шестопалов — твои за захватом, через ворота во двор. Резерв — третий взвод, со мной. Вопросы?

— Ворота железные, — сказал Жумабаев. — Сорок пять миллиметров. Не возьмёт.

— Ворота не возьмёт. Петли возьмёт. Петли — кирпич, в кирпиче — крюки. Бей в кирпич у крюка.

Жумабаев подумал и кивнул.

— А стену? — спросил Ишханян.

Он стоял у плана и смотрел на главную стену за равелином. На плане она была нарисована толстой линией. У основания линии была маленькая буква и цифра. Казематы с бойницами, смотрящими в ров.

— Стену потом.

— Там бойницы. Из бойниц будут бить по воротам, пока мы у ворот. Бойницы надо закрыть сверху. Заряд в бойницу — и всё.

— Как сверху?

Ишханян посмотрел на меня. Потом на свою верёвку, которая висела у него на плече, как всегда.

— Как сверху, товарищ старший лейтенант, — сказал он вежливо. — Верёвкой.

Я помолчал.

— Сам?

— Сам. Один. Со своим зарядом. Это сапёрная задача. Не штурмовая.

Он был прав. Бойницы над воротами будут бить по нам всё время, пока мы у ворот. Снизу к ним не подойти. Сверху — можно, с гребня стены. Бойница смотрит в ров, а не вверх.

— Сапёрная, — сказал я.

— Сапёрная.

— Делай.

Ишханян кивнул и записал на ладони.

Утром девятнадцатого стену равелина рванули с первого раза.

Сапёры Ишханяна подползли к ней по склону рва, в мёртвой зоне, под самой насыпью. Тащили ящики на ремнях. Заложили. Отползли. Ров вздрогнул. Из-под насыпи вылетел кирпич, и в стене равелина открылась дыра — косая, в рост человека, в облаке красной пыли.

— Захват!

Бартош поднялся первым. Ничего не крикнул. Просто пошёл в ров по лестнице, и отделение пошло за ним, как ходило за Недолей. Чумак, Остапчук, Дуров, Круглов, Ерёмин, Грачёв, Харитонов. За ними — второй взвод.

Огнемётчики шли следом. Один успел дойти до пролома и пустил струю внутрь. Из пролома полыхнуло, загудело. Второй упал на дно рва, раненный в бедро, и лежал на своём ранце, пока его не утащили.

Из равелина больше не стреляли.

Тем временем Жумабаев спускал пушку в ров.

Его артиллеристы и шестеро бойцов третьего взвода держали её на двух верёвках, перекинутых через бревно на краю рва. Пушка ползла вниз по стене стволом вверх, медленно, раскачиваясь. С главной стены, из бойниц, по ней били. Пули звенели по щиту. Жумабаев стоял на дне рва, внизу, с поднятыми руками, и командовал верёвками, как командуют лошадьми на переправе: «Помалу… помалу… стой… помалу».

Верёвки держали.

Я стоял на краю рва и смотрел на верёвки. Мне хотелось, чтобы пушку спускали как-нибудь по-другому. Как — я не знал. По-другому её было не спустить.

Пушка встала на колёса. Жумабаев развернул её, артиллеристы налегли, и они вчетвером покатили её по дну рва к воротам. Двести метров. Рядом, вдоль стены, шли люди второго взвода, прикрывая пушку сбоку своими телами и огнём по бойницам.

Бойницы над воротами били. По пушке, по людям во рву. Из трёх щелей — по очереди, как немцы умели.

Я поднял бинокль к гребню главной стены.

Ишханян был уже на стене.

Как он туда попал, я не видел. Видимо, с насыпи равелина: оттуда до главной стены было ближе всего, а вал над стеной после артподготовки стоял пустой. Кошка зацепилась там за что-то. Он висел на верёвке под самым гребнем, метрах в восьми над рвом, прижавшись к кирпичу. Верёвка уходила вверх, за гребень. Там, наверху, она за что-то держалась. За что — снизу не было видно.

Он висел над бойницами. Немцы его не видели. Бойница смотрит вперёд, а не вверх.