— Хорошее, говорит, наставление, — сказал Кабаков ему вслед.

— Логичное, — сказал Чумак.

— Сам, говорит, входил.

Все заулыбались. Шестопалов обернулся на смех, увидел улыбки, решил, что так встречают новеньких, и тоже улыбнулся.

Никто ему так и не сказал.

В начале сентября плацдарм затих. Немцы зарылись в сосняке, мы — в фольварке. Стреляли по расписанию, утром и вечером.

Я сидел с Фомичёвым в кузне. Пружина лежала в тисках четвёртую неделю. Фомичёв каждое утро мерил её штангенциркулем, который выменял у польских танкистов, и записывал цифру на дверном косяке.

— Есть ещё одна работа, — сказал я.

Фомичёв поднял голову.

— Дверь, — сказал я. — Деревянная. Дубовая, на петлях. Или висячий замок. Ломом — долго. Гранатой — шумно, и всех, кто рядом, своими же щепками. Картечь по замку — половина в рикошет.

— Ну.

— Нужен патрон. Под наш калибр. Пуля не цельная, а из свинцовой крошки. Крошка — на воске, чтобы держалась. Бьёшь в упор, в петлю или в замок. Пуля разносит петлю и сама рассыпается в пыль. Рикошета нет. Сквозь дверь в соседа не идёт.

Фомичёв долго смотрел на меня. Потом взял гвоздь и начертил что-то на земляном полу.

— Свинец есть, — сказал он. — Дробь заводская, переплавить. Растолочь — не дело, крошку отливать надо, мелкую, вот такую… — Он показал ногтем. — А воск — нету воска.

— Найдём.

— Где вы такое видали, товарищ лейтенант?

— В кино.

У входа в кузню сидел Харитонов и разбирал ракетницу. Он поднял голову.

— В каком?

Стало тихо. Горн потрескивал. Фомичёв смотрел на меня с интересом.

— Иди, Харитонов, — сказал я.

Харитонов ушёл. В дверях он обернулся и посмотрел на меня так, как смотрят на коробку с фильмом, который обещали привезти в клуб и не привезли.

Воск нашёлся в саду фольварка.

В дальнем углу, за старыми яблонями, стояли ульи — восемь штук, деревянные, крашенные голубой краской. При ульях был старик-пасечник с дымарём. Он жил в сторожке у ворот сада и всё время боёв просидел в погребе со своими пчёлами, вынеся туда два улья.

Фомичёв пошёл к нему с Мамедовым. Мамедов сказал «дзень добры». Слово пана Збышека он не повторил — берёг.

Пасечник выслушал объяснения руками. Понял не сразу. Когда понял, вынес из сторожки жёлтый кусок воска в кулак величиной. Фомичёв понюхал его, помял и кивнул.

Взамен он поставил на пень две банки американской свиной тушёнки. Пасечник посмотрел на банки, на воск, снова на банки — и добавил к воску рамку с мёдом.

Синицын записал обмен в «Учотъ», тут же, на пне:

«Тушёнка свиная — 2 банки. Обменена на воск пчелиный — 1 кус. (полкило) и мёд в рамке — 1. Основание — по-честному. Пасечник доволен».

— Откуда знаешь, что доволен? — спросил Грачёв.

— Мёд добавил. Недовольный мёд не добавляет.

Харитонов, который пришёл посмотреть, открыл свою «Ведомость выстрелов». Там была отдельная страница — «Испытания». Он записал на ней: «Воск — есть». Подумал и поставил восклицательный знак.

Мёд съели всей ротой в тот же вечер. По кусочку на человека, вместе с воском от сот. Шестопалов жевал воск, морщился и что-то считал в уме.

Одиннадцатого сентября Фомичёв в последний раз смерил пружину в тисках.

Цифра на косяке была та же, что месяц назад. Он показал мне косяк. Тридцать карандашных чёрточек и тридцать одинаковых чисел.

— Не села, — сказал он.

Вечером он разобрал обрез на верстаке, при коптилке. Вынул старую пружину, положил её на тряпку отдельно, как кладут что-то, что ещё пригодится. Поставил новую. Собрал. Работал медленно. Никто в кузню не заходил, хотя у дверей стояли Харитонов, Митька и Остапчук и смотрели в щель.

Потом Фомичёв взял обрез и вышел на порог.

Была ночь. На западе, в сосняке, изредка взлетали немецкие ракеты. С реки тянуло сыростью. Фомичёв встал так, чтобы свет из кузни падал ему на руки.

Он взвёл правый курок. Курок встал на взвод с сухим, твёрдым щелчком. Фомичёв поднёс обрез к уху и спустил курок на пальце. Медленно. Послушал.

Взвёл ещё раз. Спустил.

Потом опустил обрез, постоял, глядя на сосняк.

Кивнул.

И пошёл в кузню прибирать верстак.

Наставление по обороне на позиционном фронте предусматривало всё.

Русские перед наступлением бьют артиллерией по первой траншее. Следовательно, накануне ночью пехоту из первой траншеи отводят во вторую, в двух-трёх километрах. Русская артиллерия перепахивает пустую землю. Русская пехота идёт в пустую траншею. Тогда пехота из второй траншеи встречает её на заранее пристрелянных рубежах. Метод назывался «гросскампфферфарен» и был хорош. Обер-ефрейтор Штрелов прочитал его в изложении командира роты и не нашёл, к чему придраться.

Русские тоже его прочитали.

Четырнадцатого января, до рассвета, они пустили вперёд батальоны. Без артиллерии, тихо, по снегу. Батальоны вошли в первую траншею, где пехоту ещё не успели отвести, и пробыли там ровно столько, сколько нужно, чтобы её не стало. Потом в восемь тридцать заговорила артиллерия. Била она по второй траншее. Туда, куда всю ночь отходили люди с первой.

Штрелов сидел во второй траншее, в подвале сгоревшего хутора на опушке сосняка. Через поле, в двух километрах, стоял фольварк, который русские держали с августа. Красный дом с колоннами, каменные хлевы, длинный кирпичный сарай. Всю осень Штрелов работал по фольварку. Взял там двоих: связиста на крыше дома и часового у сарая.

Офицера — ни одного.

Офицеры там выходили из дверей неправильно. Не в шаг от косяка, куда ставит ногу выученный человек, а боком, вдоль стены, и сразу за угол. Так выходили все, вплоть до последнего повара. Кто-то их этому выучил. Кто — Штрелова не интересовало. Его интересовало, что в фольварке он полгода лежал впустую.

И ещё каждую субботу, до самого снега, из трубы маленького каменного домика у пруда шёл дым. Белый, густой, долго, до темноты. Штрелов не сразу понял, что это баня. Русские топили баню в двух километрах от немецкой траншеи, по расписанию, как в мирное время. Он мог бы попробовать снять банщика. Не стал. Банщик не выходил из домика, пока шёл дым.

В восемь тридцать подвал хутора подпрыгнул. С потолка сошла штукатурка. Потом пол подпрыгнул ещё раз и больше не опускался — так это ощущалось. Двадцать пять минут. Штрелов считал по часам, потому что больше делать было нечего.

Когда стихло, он вылез наверх с карабином.

Второй траншеи не было. Было поле, вспаханное до песка. По полю шли русские танки, много, без строя, как по дороге. Пехота сидела на броне.

Командир роты, гауптман Бёме, стоял у входа в подвал без фуражки и смотрел на это.

— Отход, — сказал Бёме. — На промежуточный рубеж. По лесу.

— Какой промежуточный рубеж, господин гауптман?

Бёме достал карту, посмотрел на неё и убрал.

— Любой, обер-ефрейтор. Какой будет.

Промежуточных рубежей было много.

Первые три дня их называли по номерам. Потом по названиям сёл. Потом никак не называли. Утром дивизия занимала рубеж. Днём русские танки обходили его с юга или с севера. Вечером приходил приказ на отход, чтобы выровнять фронт.

Фронт выравнивали по тридцать километров в день. Иногда по сорок.

На шестой день от роты Бёме осталось двадцать два человека. От полка — неизвестно сколько. Полк больше не присылал ни приказов, ни кухни. Связь шла по слухам. Слухи говорили, что Варшава оставлена, что Лодзь оставлена, что русские танки уже под Позеном и что Позен объявлен крепостью и будет держаться до последнего. Последнее звучало знакомо.

По дорогам шли беженцы. Это были немцы из Вартегау. Те, кого в сороковом году привезли сюда из Бессарабии и Прибалтики заселять польские хутора. Те, к кому в сорок третьем доктор Геббельс отправлял берлинских женщин с детьми, подальше от бомбёжек. Теперь они уезжали обратно. На телегах, в мороз, с перинами и швейными машинками, с детьми под перинами. Телеги шли в три ряда и забивали дороги так, что по ним не могли пройти ни отступающие, ни наступающие.