Мы легли на пол.

— Там сапёры, — крикнул из-под окна Недоля. Он смотрел в щель между подоконником и стеной. — Ящики тащат. Внутрь, в дверь.

Я посмотрел. У подножия водокачки, с дальней стороны, двое немцев несли в дверь башни ящик. Третий бежал за ними с катушкой.

Немцы готовили водокачку к взрыву. При отходе они оставляли станции без воды: нет воды — нет паровоза.

— Водокачку — по лестнице, — сказал я. — Яценко держит дверь. Мы — через площадь к нему. Входим снизу, гранаты вверх по пролёту, за гранатами — сами. Быстро, пока они не подожгли.

Недоля лежал рядом со мной и молчал. Потом сказал:

— Каким ходом сам вошёл — тем к тебе и войдут.

Я посмотрел на него.

— Они по лестнице вошли, — сказал Недоля. — Они лестницу и ждут. Там пролёт. Сверху по пролёту — одна граната, и нас нет. Лестницу им оставь.

— А как ещё?

Недоля не успел ответить. С пола у двери подал голос Чумак:

— Там скобы. С той стороны, по стене, до самой крыши. Я видел, когда по насыпи шли. Железные, в кладку забиты. Для ремонта. — Он подумал и добавил, уже веселее: — И наверху бак. Бак — он и есть бак. На баке всегда люк. Уж я-то знаю.

Я посмотрел на водокачку. Скоб отсюда видно не было. Была видна крыша — жестяная, коническая, а в ней, с нашей стороны, — дыра, где жесть сорвало осколком. Крыша над баком была в пробоинах, и сквозь них светилось небо.

По лестнице я положил бы половину отделения. Недоля это видел, а я — нет.

— Недоля, Чумак, Дуров — со мной. По скобам. Кабаков — перенести огонь на водокачку, в окошки под баком. Бить до сигнала. Чумак покажет с крыши пилотку — прекратить. Грачёв, остальные — держите вокзал.

За водокачку мы вышли огородами, вдоль путей, под насыпью. Кабаков бил сверху по окошкам под баком. Пулемёт на водокачке отвечал ему — по вокзалу, по насыпи. На нас он не смотрел.

Скобы начинались с земли — железные, ржавые, вбитые в кладку через каждые полметра. Шли вверх, по той стороне башни, где не было ни одного окна.

Первым полез Недоля. За ним Чумак. За Чумаком я, обрез за спиной, на ремне. Дуров последним.

Кирпич был тёплый от солнца. Скобы — горячие. На полпути одна скоба подо мной, прямо под рукой Дурова, выскочила из кладки и полетела вниз. Дуров повис на одной руке, нащупал следующую и полез дальше, будто ничего не было.

Над нами Чумак дошёл до края крыши. Перелез. Недоля уже был там.

Люк был. На скате крыши, с нашей стороны, железный, на щеколде снаружи. Чумак откинул щеколду и приподнял крышку на палец.

Под крышей, в полумраке, стоял бак — круглый, железный, целый и полный воды. Вокруг бака шёл дощатый настил. На настиле у окошка лежал за пулемётом немец, второй подавал ленту. Оба — спиной к нам.

Чумак поднял над краем пилотку. Кабаков внизу замолчал. Пулемёт под баком ещё секунду бил в пустоту, по вокзалу. Потом тоже замолчал — немец менял ленту.

Недоля спрыгнул в люк. Приземлился на настил. Дал очередь. Чумак спрыгнул следом.

Пулемётчики легли, не обернувшись.

Я спрыгнул третьим.

В полу настила, у стены, был проём — лестница вниз. Узкая железная лестница винтом уходила вниз вдоль стены башни, к среднему этажу. Из проёма тянуло прохладой и слышались голоса. Кто-то крикнул по-немецки вверх: «Вас ист лос?»

Я встал у края проёма, в метре от него, сбоку. Обрез в руках. Взвёл оба курка. Дуров спрыгнул в люк и встал у меня за спиной. Его ладонь легла мне на плечо.

Снизу по лестнице загремели сапоги. Кто-то бежал наверх — узнать, что случилось с пулемётом.

Голова в каске показалась в проёме на третьем витке, в двух шагах подо мной. Немец поднял лицо вверх.

Правый ствол. Вниз.

Башня ахнула, как колокол. Звук провалился в лестничный колодец и ударил обратно. Больше я ничего не слышал. Немец исчез в проёме. Внизу по железу загрохотало — без звука, я видел только, как дрожат перила.

Ладонь на плече стучала. Раз. Два.

Последний раз вертикаль была у меня на элеваторе, прошлой осенью. С тех пор я её не любил.

Три. Четыре. Пять.

Я шагнул к проёму и глянул вниз.

На нижней площадке, на уровне среднего этажа, стоял второй немец. Он стоял у стены, задрав голову, с автоматом, и ствол у него уже шёл вверх, в проём.

Левый ствол.

Второй удар колокола. Немец сел у стены.

Ладонь стучала. Я переломил обрез, выбросил гильзы и вложил два патрона из кармана. Руки делали это сами.

На девятом ударе вернулся звук. Внизу хлопнула дверь, и по ступеням вниз, к выходу, затопали. Там, у выхода, затрещали автоматы — Яценко. Потом закричали: «Нихт шиссен!» Потом стало тихо.

Дуров снял ладонь с моего плеча и пошёл вниз по винту. Я — за ним.

На среднем этаже, у стены, стояли три ящика. Ящики были открыты, в них лежали толовые шашки. От ящиков по полу к двери шёл бикфордов шнур. У двери, на полу, шнур дымил.

Дуров присел, выдернул нож и перерезал шнур.

— Горел, — сказал он.

Дымящийся конец шнура он отбросил к стене и придавил сапогом.

Я поднялся обратно на верх водокачки, на настил у бака, и выглянул в окошко, из которого бил немецкий пулемёт.

Отсюда было видно далеко. Посёлок, вокзал, пути, депо, степь за депо. А на юго-востоке, у самого горизонта, над степью стояли чёрные конусы — ровные, одинаковые, как насыпанные по линейке курганы. Штук пять. Может, больше.

— Чего там? — спросил снизу Недоля.

— Курганы, — сказал я.

— Станция — это город? — спросил Кабаков.

Спрашивал он всех сразу, стоя посреди депо.

— Нет, — сказал Яценко.

— Да, — сказал Митька.

— Посёлок городского типа, — сказал Синицын. — У меня в ведомости на довольствие так и записано. Посёлок городского типа.

Кабаков подумал.

— Раз типа города, — сказал он, — значит, город. Баня в трёхдневный срок.

— Сегодня уже третий день? — спросил Недоля.

— Сегодня первый, — сказал Кабаков. — Значит, успеваем с запасом.

Депо было большое, кирпичное, на четыре паровоза. Два паровоза стояли внутри, со взорванными цилиндрами. Немцы взорвали им ходовую, но котлы не тронули — не успели. Под паровозами тянулись смотровые канавы, выложенные кирпичом, длинные, глубокие, как корыта.

Кабаков постоял над канавой и посмотрел на неё тем взглядом, каким Грачёв смотрел на вокзал.

— Мамедов! — крикнул он.

Мамедов пришёл через час с кухней. Посмотрел на паровоз, потом на канаву, потом на Кабакова.

— Котёл есть, — сказал Кабаков, похлопав паровоз по боку. — Большой. Сорок твоих кухонь. Вода в водокачке есть — Дуров спас. Уголь в тендере есть. Растапливаешь?

Мамедов посмотрел на паровоз снизу вверх, как смотрят на слона.

— Я кухню растапливаю, — сказал он.

— Это та же кухня. Только на колёсах и с трубой.

Мамедов подумал, снял пилотку, повесил на поручень паровоза и полез в будку. Фомичёв сперва проверил водомерное стекло и клапаны.

К вечеру котёл дышал. Сток канавы забили. Горячую воду гнали из паровоза одним шлангом, холодную — другим, от паровозной колонки. В канаве вода стояла по пояс, дымилась и пахла углём и железом.

Первым в канаву полез Кабаков. Лёг на спину, раскинул руки и закрыл глаза.

— Город, — сказал он в потолок депо. — Город, чего бы вы ни говорили.

Яценко посмотрел на канаву, на дымящуюся воду, на Кабакова, и молча стал снимать сапоги.

Двадцать седьмого сентября Карасёв принёс газету в обед.

Митька развернул её, пробежал глазами первую полосу и остановился. Потом прочитал вслух — медленнее, чем обычно, раздельно:

— «…Войска Западного фронта… после упорных боёв… овладели областным центром и крупным железнодорожным узлом — городом Смоленск».

Все посмотрели на Бартоша.

Бартош сидел на бруствере и чинил ремень. Он не поднял головы. Руки у него продолжали работать — шило, дратва, узел. Потом руки остановились.

Он полез за пазуху и достал лист. Лист был сложен вчетверо, истёрт на сгибах до ваты. На нём были нарисованы крестик, кружок и надпись с твёрдым знаком — «Смоленскъ».