Крамер тронула край рубца пальцем. Надавила.

— Больно?

— Нет.

Она обработала, наложила новую повязку, лёгкую. Закрепила. Потом не встала. Сидела на табурете, положив руки на колени, и смотрела на меня.

— Сколько вам лет, Обухов?

Вопрос был задан тихо. В палате никто не обернулся. Сизов спал. Арканов читал «Красную звезду».

— Двадцать два.

— Врёте.

Она сказала это без нажима. Как говорят «Дренаж».

— Телу — двадцать два, — сказала Крамер. — Это я вижу. А остальному — нет.

— А что остальное?

— Носок наружу. После наркоза — сидор. На рану смотрите и оцениваете. Мне хватило.

У меня оставался старый ответ.

— Это контузия, — сказал я. — Вы сами говорили. В сорок втором.

— Я говорила. Тогда я ещё не знала, что вы будете заживать быстрее, чем положено.

— Хорошо кормят.

— Здесь? — Крамер подняла бровь. Одну. — Здесь кормят пшёнкой и сахаром старшины Будько.

Будько на соседней койке перестал притворяться спящим и сел.

— Я извиняюсь, товарищ капитан…

— Лежите, Будько. Я не про вас.

Она встала. Взяла поднос.

— Я не жду ответа, Обухов. Я просто хочу, чтобы вы знали: я спросила.

— А если отвечу?

Крамер посмотрела на меня сверху. Не улыбнулась. И не настаивала.

— Тогда я, может быть, не поверю, — сказала она. — Так что можете не торопиться.

И ушла.

Будько дождался, пока дверь закроется, и сказал шёпотом на всю палату:

— Неровно она к тебе дышит, лейтенант.

— Младший лейтенант.

— Всё равно неровно.

Письмо от своих пришло в конце апреля, вместе с приказом.

Приказ пришёл в канцелярию госпиталя. Начальник канцелярии, пожилой капитан, вошёл в палату, нашёл меня и прочитал вслух. «…присвоить воинское звание лейтенант». Пожал руку. Звёздочки он принёс в кармане. Будько тут же их у меня отобрал, достал из тумбочки иголку и прошил погоны, сидя на койке, одной рукой и зубами. Получилось криво.

— Это у меня от ключицы, — сказал Будько. — А так я шью ровно.

Письмо писал Грачёв. Почерк у него был чертёжный, буквы стояли, как здания по линейке.

'Товарищ лейтенант. (Так Карасёв говорит, что ты уже лейтенант, бумага пошла.) Пишу от всех, так все велели. Живы все. Кабаков сделал баню два раза и говорит, что положено третий, раз ты не был. Митька свои валенки высушил и ходит в сапогах, а валенки носит в мешке, Чумак над ним смеётся, а Митька говорит, что ещё посмотрим. Бартош твоё ружьё смазывает через день. Не стреляет. Говорит: сам посмотрит. Мы не поняли, но он так говорит.

Фомичёв всю зиму, оказывается, подбирал за тобой гильзы. Мы не знали. У него в сидоре их было одиннадцать штук. Шесть годных. В них он насыпал того пороха, из шахты, и сделал шесть патронов. На каждом процарапал гвоздём букву «Д». Говорит, это значит дымные и что под землёй не стрелять, а наверху — пожалуйста. Синицын завёл под них в «Учоте» отдельную графу. Харитонов отдельную графу заводить отказался, сказал, что патрон есть патрон, и вписал все шесть в общий счёт со звёздочкой. Они спорили два дня. Бартош патроны положил к ружью.

Нас отсюда, говорят, скоро снимут. Куда — не пишу, да и сам не знаю. Карасёв говорит, ехать далеко. Туда, где ты не был…'

Дальше две строки были вымараны цензурой. Чёрным, плотно. Потом:

«…Догоняй. Митька просил написать: „Догоняйте, товарищ лейтенант, а то без вас не так“. Пишу как он сказал. Грачёв».

Я перечитал письмо дважды. Потом сложил и положил в сидор, к гармони.

Далеко. Туда, где я не был. Грачёв угадал правильно.

В последнее утро в госпитале меня разбудил разведчик.

Он стоял у моей койки — впервые за полтора месяца отошёл от своего окна — и тряс меня за плечо единственной рукой.

— Лейтенант. Глянь.

Я сел и посмотрел в окно.

Колёса на копре крутились. Медленно. Одно в одну сторону, другое — в другую. Из трубы машинного зала шёл дым.

— С шести утра, — сказал разведчик. — Я смотрел. Сперва дёрнулось. Потом пошло.

Он постоял у окна ещё немного. Потом сел на свою койку и впервые за всё время повернулся к окну спиной.

— Ну и ладно, — сказал он. Больше ничего.

Я долго смотрел на колёса. Остапчук их не видел. Жаль. Ему бы понравилось.

Выписали меня в первых числах мая. В приказе стояло: «В резерв офицерского состава фронта, для дальнейшего назначения».

Выписку подписала Крамер. Я пришёл к ней в ординаторскую за бумагой. Она сидела за столом, писала. Не подняла головы.

— Бедро как? — спросила она.

— Хорошо.

— Бок?

— Хорошо.

— Врёте. Бок ещё неделю тянуть будет.

— Тянет, — согласился я.

Она поставила подпись. Посмотрела на дату. Посмотрела на меня. Потом подула на чернила, хотя они и так высохли.

— По норме вам лежать ещё неделю, — сказала Крамер. — Я пишу сегодняшним числом.

— Почему?

— Потому что за эту неделю вы всё равно уйдёте. Через окно. Мне не нужно, чтобы в журнале было написано, что из моего госпиталя офицеры уходят через окно.

Она протянула бумагу.

— Идите, Обухов. Я вам не верю. Ни про возраст, ни про контузию. Но я и в то, что вы через неделю полезли бы в окно, тоже не верила. А вы бы полезли.

Я взял бумагу.

— Товарищ капитан…

— Идите.

Я пошёл.

Резерв офицерского состава стоял в городке под Кировоградом, в бывших казармах. Там было двести офицеров, которые ждали назначения, и никто из них не знал, сколько ждать.

Утром была физзарядка. Потом занятия: тактика, связь, уставы. Потом обед. Потом опять занятия. Вечером — кино в клубе, «Два бойца», третий раз за неделю. Офицеры ходили на него, как на работу, и подпевали «Шаланды».

Я ждал назначения два месяца с лишним.

Резерв жил по своим законам. Здесь был майор-танкист, который три недели писал рапорт на имя командующего фронтом и каждый день переписывал первую фразу. Были два лейтенанта из одного училища, которые не разговаривали друг с другом с сорок второго, но спали на соседних койках: так было ближе к печке, которую никто не топил с апреля.

Рапорт майора-танкиста я однажды прочитал. Первая фраза в тот день была: «Прошу направить меня куда угодно, только не сюда». Он показал мне её с гордостью.

— Лучше вчерашней? — спросил он.

— Честнее.

— Вот и я так думаю. — Он порвал лист. — Завтра напишу ещё честнее.

В начале июня пришла новость, которая ходила по резерву шёпотом: армию Чуйкова перебрасывают. Куда — никто не знал. На север, говорили. Эшелонами.

Ковель, Буг, Люблин, Висла — по учебникам, датам, подчёркнутым строкам. В этой жизни я там ещё не был.

В начале июля, уже после освобождения Ковеля, мне выдали предписание. Не в мою дивизию. В стрелковую дивизию другой армии, на юг, на Днестр. «Убыть к месту службы. Срок прибытия…»

Я смотрел на предписание долго. Писарь, который его выдал, сказал:

— Чем недовольны, товарищ лейтенант? Хорошая дивизия.

— Хорошая, — согласился я. — Не моя.

В моей характеристике, которую мне показали в штабе резерва, стояло: «Дисциплинирован. Инициативен. К отрыву от подразделения не склонен». Писарь штаба, наверное, взял формулировку из учебника. А получилось точно.

Вечером я положил рядом предписание и удостоверение. Номера различались двумя цифрами.

Утром я ушёл на станцию с сидором. В предписании уже стоял номер моей дивизии; две цифры легли темнее остальных.

Эшелон на Киев стоял на третьем пути. Теплушки, открытые платформы с полевыми кухнями. Я спросил у начальника эшелона, капитана с усталыми глазами, куда он идёт.

— Тебе зачем?

— Свою часть догоняю.

— Какую?

Я сказал. Он подумал.

— До Киева довезу. Дальше — твоё дело.

От Киева я ехал на платформе с полевыми кухнями. Потом на тендере паровоза, за кусок сала, который Будько при выписке сунул мне в сидор. Потом в теплушке с артиллеристами, которые тоже кого-то догоняли и с которыми мы на остановках варили кашу на костре у насыпи.