Бастион был как нос корабля, выставленный в пойму. Две стены сходились углом. Кирпичные, высокие, метров по десять. Снизу — вода во рву. Сверху — земляная насыпь, на насыпи — немцы. Над водой, в стенах, — бойницы.

— Ворота? — спросил я.

— Ворот на этом бастионе нет, — сказал Грачёв, глядя в план. — Ворота — дальше, в куртине. Туда мост и идёт. А на ворота мы не пойдём, их бьют со всех сторон.

— А как?

— Стену рвать. Сапёры Ишханяна говорят — рвать можно, но толсто. Два метра кирпича минимум. Нужен заряд, какого у них нет.

Ерёмин молчал. Он смотрел на бастион в бинокль. Бинокль он взял у меня, без спроса, и смотрел уже минут десять.

— Ерёмин?

— Сейчас, — сказал Ерёмин.

Он смотрел на левый фас бастиона. На стену над водой. Она была ровная, красная, с белыми полосами раствора между рядами. Посредине, на уровне воды и чуть выше, шла полоса другого цвета. Не красная — бурая. Неширокая, метра два. Если не знать, куда смотреть, её не заметишь.

— Вот, — сказал Ерёмин и отдал мне бинокль. — Левый фас. Над водой. Видите, где кирпич другой?

Я посмотрел. Увидел.

— Это что?

— Заложено, — сказал Ерёмин. — Там была дыра. Проём. Может, ворота водяные, лодку пускать. Может, бойница для пушки. Давно. Лет сто. Потом заложили. Кирпич другой, мельче, обжиг слабее. Кладка — в полтора кирпича, не в пять. Раствор — известь. — Он помолчал. — Кладка у них честная. Только вот тут соврали.

— Уверен?

— Я печник, — сказал Ерёмин. Это было всё, что он сказал в доказательство.

Ишханян подполз к нам по дамбе. Посмотрел в бинокль туда, куда показал Ерёмин. Посмотрел долго.

— Если полтора кирпича — возьмём, — сказал он. — Одним ящиком.

— Полтора, — сказал Ерёмин.

Погреб разбитого хутора у дамбы был сухой, кирпичный, с печкой-времянкой в углу. Печка дымила. Ерёмин посмотрел на неё, вздохнул и полез под неё с ножом.

— Колено не так поставили, — сказал он. — Труба вниз смотрит. Дым в трубу идёт, а потом думает, куда ему дальше. Вот он и думает.

Он снял колено, повернул, вставил обратно, обмазал щель глиной из лужи у входа. Печка перестала дымить и загудела ровно.

— Немецкая? — спросил Митька.

— Печка — немецкая. Колено — наше. Кто-то из наших до нас тут сидел и поправил, да не туда. — Ерёмин вытер руки о шинель. — Немец печку не поправит. Немец как поставил, так и будет сидеть в дыму. Зато поставил бы правильно.

Он сел к печке и протянул к ней руки.

— Я ихнюю кладку теперь знаю, — сказал он. — Насмотрелся. Кладка у них честная, а живут по ней поганенько. Дома-то не виноватые.

— А бастион? — спросил Грачёв.

— Бастион тоже не виноватый. Его клали — думали, от шведа. А сидит в нём вон кто.

Чумак, который лежал на нарах, поднял голову.

— Ерёмин. А правда, что ты жене печь обещал?

— С лежанкой, — сказал Ерёмин. — Обещал.

— А чего ж не сложил до войны?

— Не успел. Всем клал, себе — не успел. — Ерёмин подкинул в печку щепку. — Печник себе печь кладёт последней. Как сапожник без сапог.

— А банщик без бани, — сказал Митька и осёкся.

Печка гудела.

Раскладку я сказал ночью, в погребе разбитого хутора у дамбы.

— Утром, в шесть, артиллерия по куртине и воротам — немцы будут ждать нас там. Мы идём на левый фас бастиона. Дорога к нему — по дамбе, сто метров открытого места, мимо моста. Там пулемёт со стены. Дым — с меня. Под дымом — сапёры к стене, по воде, на лодке. Две лодки сапёрные, у нас есть. Ишханян — заряд в бурую полосу. Ерёмин — с ним, покажет точно. Захват — отделение Грачёва, на второй лодке, сразу за сапёрами. Пролом будет над водой — лезть из лодки. Шестопалов — твои на третьем рейсе. Яценко — по дамбе держишь мост. Жумабаев — пушку на дамбу, бьёшь по бойницам левого фаса, пока лодки идут. Савин-второй — «пилу» на дамбу, по гребню насыпи.

— А лодку кто поведёт? — спросил Чумак.

Все посмотрели на него. Потом на пустое место у стены, где обычно сидел Бартош.

— Я поведу, — сказал Чумак. — Я на флоте шлюпкой ходил. Вёсла, табань, суши вёсла. Ров — не море.

— Веди, — сказал я.

Фомичёв сидел в углу погреба и перебирал мой узелок с дымными — попросил посмотреть. В узелке их было четыре.

— Два, товарищ старший лейтенант, — сказал он, не поднимая головы. — На дым. Больше не надо. Тут вода, туман с воды. Дым от воды не уходит, стелется. Два — хватит на весь мост.

— Дымные — наверх, — сказал я.

— Наверх, — согласился Фомичёв. — В поле. — Он посмотрел на дверь погреба, за которой лежала пойма. — Вот оно, поле.

В шесть ударила артиллерия. По куртине и воротам, как договорились. Над крепостью встало облако красной кирпичной пыли.

Я лежал на дамбе у начала открытого участка. Сто метров до бастиона. Мост — справа, через рукав. Пулемёт со стены уже бил — по дамбе, по нам, по воде. Пули шлёпали в мокрую землю.

Переломил обрез. Заводские — в карман. Два дымных — в стволы. Закрыл.

Правый. Вперёд и вниз, на дамбу, на сорок шагов.

Ком белого дыма упал на дамбу, на воду рядом, развалился, пополз. Утренний воздух над поймой был сырой и тяжёлый, и дым не поднимался. Он лёг на воду и пошёл по ней, как молоко по столу.

Левый. Правее, к мосту.

Второй ком сошёлся с первым. Дым встал от дамбы до моста, белой стеной, низкой и плотной, в рост человека. Над ним торчала стена бастиона. Пулемёт со стены начал бить в дым. Вслепую. По мосту.

— Пошли! — крикнул Ишханян.

Сапёры столкнули лодку с дамбы в рукав. Чумак — на вёслах во второй. Отделение Грачёва попрыгало к нему. Ерёмин сел к сапёрам, на нос, с ломом.

Лодки ушли в дым.

Я перезарядил обрез заводскими из кармана и побежал по дамбе к воде. За мной — Митька, Дуров, резерв.

Дым держал. Пулемёт со стены бил в мост — туда, где была дорога. Он думал, что мы пойдём по дороге.

С дамбы ударила пушка Жумабаева. По бойницам левого фаса. Снаряд вошёл в бойницу, кирпич брызнул. Второй — в соседнюю. «Пила» Савина-второго била по гребню насыпи над бастионом короткими очередями.

В дыму, у стены, глухо стукнуло дерево о кирпич. Лодка.

Я сидел на корточках у воды и ждал. Митька шевелил губами рядом.

Пять минут. Шесть.

Стену рвануло.

Звук ударил через воду, как по барабану. Из дыма вылетели кирпичи, плеснули в воду. Над бастионом поднялось облако — уже не белое, а красное.

— Есть! — закричал из дыма Ишханян. — Есть пролом!

Через минуту дым начал редеть. Я увидел стену. В бурой полосе над водой зияла дыра в рост человека и в полтора шириной. Края — ровные, как прорубленные. Ни одной трещины в красном кирпиче по сторонам. Взрыв выбил ровно ту кладку, что была заложена, и не тронул старую.

Лодка Чумака стояла под проломом. Отделение лезло в пролом из лодки, по одному. Грачёв — первым.

— Лодку сюда! — крикнул я Чумаку.

Внутри бастиона был каземат.

Длинный, сводчатый, сырой, с лужами на полу. Старая пушечная камера — в торцевой стене была бойница, широкая, на пушку, заложенная наполовину. Видимо, тогда же, когда закладывали проём. Немцы держали тут склад: ящики, мешки с песком, бочки.

Отделение Грачёва уже прошло каземат и было у двери в конце. Дверь — железная, на засове изнутри, открытая. За ней — лестница наверх.

— Наверху — двор, — сказал Грачёв, когда я подошёл. — По плану. И казармы вдоль куртины.

Сверху стреляли. Немцы, видимо, поняли, что их обошли, и разворачивали людей с гребня во двор.

— Отделение — наверх, — сказал Грачёв.

Он сказал это так же, как говорил Бартош. Ровно, не повышая голоса. Отделение пошло за ним.

Я пошёл следом. За мной — Дуров.

Лестница была каменная, винтовая, в толще стены. Узкая — двоим не разойтись. Наверху была ещё одна дверь, деревянная, приоткрытая. Из неё тянуло холодным воздухом и порохом.