Мы с резервом шли по рву за сапёрами. Третий взвод, Митька, Дуров, Ерёмин, Синицын с ящиком на спине. Фомичёв увязался за нами сам.

Ишханян добежал до опор моста, заложил заряд под ворота снизу, со стороны рва, под настил. Его люди тащили второй ящик, ставили, тянули шнур.

Наверху, на валу, ухнуло. Потом ещё раз. И откуда-то из-под земли пошёл низкий, ровный гул, как будто внутри форта включили печь. Огнемётчики нашли продухи.

Ишханян поджёг шнур и махнул рукой. Мы прижались к эскарпу.

Ворота взорвались.

Сначала был толчок в спину, через кирпич. Потом звук. Потом сверху посыпались доски моста, щепа, куски железа. Одна створка ворот повисла на одной петле. Вторую вбило внутрь.

— Ракету!

Митька выстрелил зелёную.

Мы полезли на мост по опорам. Ишханян закинул верёвку на перила. Я взялся за неё и полез.

За воротами был проезд, сводчатый, метров десять длиной, в дыму от взрыва. За проездом — двор горжи, тесный, с низкими каменными казармами по обе стороны. Во дворе никого не было. На снегу лежали двое немцев, которых накрыло взрывом.

Слева и справа хлопали двери. Яценко со своими уже был во дворе — они поднялись следом за захватом, прошли по валу и спустились по лестнице у стены, не дожидаясь команды. Его люди разбегались по казармам горжи по двое, как я учил. «Пила» с опушки замолчала — Кабаков больше не видел целей.

Из двора внутрь форта вёл центральный коридор. Потерна. Широкий кирпичный туннель со сводом, уходящий прямо под вал, в темноту. По его сторонам — двери казематов. В конце, метрах в семидесяти, где-то под головной частью форта, должен был быть центральный каземат. По плану Грачёва — самый большой.

С вала, по лестнице у стены, спустились Недоля, Чумак, Остапчук, Харитонов, Бартош, Круглов.

— На валу чисто, — сказал Недоля. — Продухи горят. Огнемётчики сидят наверху, ждут.

Я заглянул в потерну. Темно. Тихо. Пахло дымом и мокрым кирпичом.

— Коридором, — сказал я. — По двое, вдоль стен. Двери — по очереди.

— Нельзя, товарищ старший лейтенант, — сказал Чумак.

Я обернулся.

Чумак стоял у входа в потерну и смотрел в неё, щурясь. Шрам через бровь у него побелел от мороза.

— Это ж главная палуба, — сказал он. — Коридор от бака до юта. Прямой, как стрела. Я на крейсере три года служил. Когда пробоина — первым делом этот коридор и простреливают, по всей длине. Кто в нём — тот и покойник.

— А как?

— Отсек задраить, — Чумак показал на массивную железную дверь потерны, отваленную к стене. — Вот этот — отдать. — Он показал на первую боковую дверь, в каземат слева. — А самим искать обход.

— Какой обход?

Грачёв уже разворачивал план на колене. Ткнул пальцем.

— Тут пунктир. Вдоль коридора, параллельно, слева. Люфтканал. Воздушный канал. Из первого каземата — в шестой, рядом с центральным.

— Пролезем?

— Если кирпичный, как на плане, — пролезем. Ползком.

Я посмотрел в коридор ещё раз. Тёмный, прямой, тихий. Слишком тихий для форта, где с утра идёт бой.

— Через люк, — сказал я. — Чумак — первым.

— Есть, — сказал Чумак и сразу стал серьёзным.

Люк был в стене первого каземата, у пола. Железная дверца в полметра, на двух засовах. За ней — кирпичный канал, низкий, тёмный, тёплый. Из канала тянуло воздухом. Ерёмин зажёг спичку и поднёс к дверце. Пламя легло внутрь.

— Тянет туда, — сказал Ерёмин. — К ним.

— Значит, нас не учуют.

Чумак полез первым, с ППШ перед собой. За ним Недоля, Остапчук, Дуров, я, Бартош. Харитонов, Круглов, Грачёв, Фомичёв — следом. Ерёмин остался у люка, с остальными, держать первый каземат.

Ползли на локтях. Канал был кирпичный, в метр высотой. Снизу — пыль и старый мусор. Сверху иногда проходили отверстия — продухи в казематы. Через них были слышны голоса. Немецкие. Молодые, ломающиеся. Кто-то командовал высоким голосом, почти мальчишеским.

Курсанты. Фанен-юнкерское училище. Об этом говорили в батальоне.

Через продухи я считал казематы. Второй. Третий. В четвёртом кто-то ходил. В пятом было пусто.

Чумак впереди остановился. Поднял руку.

Впереди, слева, через щель в кладке канала, пробивался свет. Чумак приник к щели. Посмотрел. Отполз назад и показал мне на пальцах: пулемёт, двое, смотрят в коридор.

Я подполз и посмотрел.

Щель выходила в потерну. Там, в самом конце коридора, у входа в центральный каземат, стояла баррикада из мешков с песком. За баррикадой — пулемёт, MG-42, ствол — в коридор, вдоль всей потерны, к нашим воротам. Двое у пулемёта, в касках, в шинелях с серебряными шнурами на погонах. Ждали. Смотрели в коридор, куда я хотел вести людей.

Я отполз назад. Чумак не ухмылялся. Ждал решения.

— Дальше, — сказал я одними губами.

Канал кончался в шестом каземате. Железная дверца на засове — изнутри канала. Дуров отодвинул засов.

Шестой каземат был складом. Ящики, бочки, нары с одеялами. Никого. Дверь каземата вела в потерну — в трёх шагах от баррикады с пулемётом.

И тут потянуло дымом.

Первым его почуял Остапчук. Он повернул голову, как собака, и сказал:

— Тянет. Не оттуда.

Ерёмина с нами не было. Но Ерёмина и не нужно было. Дым шёл из канала, по которому мы только что ползли. Не от нас — к нам. Тяга развернулась.

— Они вытяжку открыли, — сказал Остапчук. — Наверху, где огнемётчики жгли. Дым по каналу назад сорвало.

Дым уже лез из канала нам в спины; ещё минута — и в каземате нечем будет дышать.

— Как в шахте, — сказал Остапчук. — Как у развилки.

— Значит, так же. Остапчук. Где у них тяга?

Остапчук посмотрел вверх. В потолке шестого каземата был продух — круглое отверстие с железной заслонкой на рычаге. Заслонка закрыта.

— Открыть, — сказал Остапчук. — Холодный воздух сверху пойдёт, дым обратно в канал продавит. Люк не закрывать.

Бартош распахнул дверцу канала. Остапчук встал на ящик, дотянулся до рычага заслонки и рванул. Заслонка со скрежетом открылась. Из отверстия дохнуло морозом; следом свалился кусок снега.

Дым прижало книзу. Он дрогнул и потянулся обратно в открытый люк.

За стеной, в центральном каземате, закашляли. Кто-то закричал по-немецки.

Из шестого каземата в потерну вела деревянная дверь. Не железная, как у казематов, а деревянная, дубовая, на двух петлях, с висячим замком снаружи — со стороны потерны. Это был не жилой каземат. Пороховой погреб, переделанный под склад. Его запирали снаружи.

Мы были внутри. Замок — снаружи. За дверью, в трёх шагах, — пулемёт за мешками.

— Ломом? — спросил Бартош.

— Услышат.

— Они и так кашляют.

— Услышат, развернут пулемёт на дверь. — Я снял с пояса подсумок. — Отойдите от двери. Все. За ящики.

Я переломил обрез. Вынул правый патрон — заводской, с картечью — и сунул в карман. Достал из подсумка дверной. Прямоугольник на донышке. Вложил в правый ствол. Закрыл.

Фомичёв приподнялся за бочкой и не сводил глаз с обреза.

Петли были на нашей стороне. Кованые накладки, старые, на длинных шурупах. Замок висел снаружи. Значит, бить в дерево под петлёй.

Я встал вплотную к двери, сбоку. Приставил правый ствол к дереву под верхней петлёй. Почти в упор. Из продуха тянуло морозом.

Правый.

Курок упал без задержки. Выстрел ударил сразу. Шурупы выдрало вместе со щепой, накладка повисла. На пол сыпанули дерево и серая свинцовая крошка.

Фомичёв не отрывал глаз от сорванной петли.

Я переломил обрез, выбросил гильзу. Вложил второй дверной. Закрыл. Приставил к нижней петле.

Правый.

Дверь качнулась. Повисла на замке. Бартош ударил в неё плечом. Дверь вывалилась в потерну, перевернулась и легла на мешки баррикады, прямо на пулемёт.

— Два, — шепнул Харитонов из-за ящиков.

Пулемётчики выбирались из-под двери. Один выбрался. Чумак шагнул в проём и дал очередь. Второй поднял руки из-под досок.

Вход в центральный каземат был в двух шагах. Арка. За аркой — темнота и кашель.