— Коридор идёт от немцев прямо к нашей переправе. Две ночи они по нему ходили. Первую ночь зарезали сапёра у причала. Вторую — не дошли, но натоптали. Горло — вот оно. Это дверь. Стенки сходятся, в проходе двоим не разойтись. За горлом прямой ход, шагов сорок, до поворота. Кабаков — в нише у поворота, стволом вверх по балке, прямо в горло. Всё, что выйдет из горла на прямую, — твоё. Недоля, отделение — наверх, по обоим краям над прямым ходом и выше горла. Гранатами сверху, как с лестничной площадки в пролёт. Я — здесь, сбоку, за выступом. Дуров — со мной. Харитонов — на краю над горлом, с ракетницей. Сигнал — мой выстрел. Сразу после выстрела — ракета. До выстрела не стреляет никто.

— А если они до выстрела выйдут на прямую? — спросил Недоля.

— Первых пропускаю. На прямой им деваться некуда.

Разошлись по местам затемно.

Балка пришла в движение в третьем часу ночи.

Слышно было, как с откоса осыпается земля — горсть, пауза, ещё горсть. Кто-то шёл по дну и задевал плечом стенку.

Харитонов лежал на краю над горлом и держал на весу немецкую ракетницу. Он повернул ко мне голову и показал пальцами: много. Потом поправился и показал точнее: восемь. Может, девять.

Я стоял у горла за глиняным выступом. Обрез был в руках, оба курка взведены. Дуров стоял за мной, его ладонь уже лежала у меня на плече.

Осыпалось уже совсем рядом, за горлом, в пяти шагах. Кто-то дышал — тяжело, сквозь зубы, как дышат, когда долго несут. Звякнуло железо о железо. Остановились. Прислушались. Пошли.

Первый прошёл горло в двух шагах от моего выступа. Я видел его только как движение — тёмное на тёмном, каска, горб ранца. Он прошёл мимо и вышел на прямую. За ним второй. Третий. Этот нёс на плече что-то длинное и тяжёлое и задел им стенку. Глина осыпалась мне на сапоги.

Четвёртый остановился в самом горле. Сзади на него налетел пятый, шёпотом выругался. Шестой встал за ними. В горле стало тесно — трое плечом к плечу, как в дверях автобуса.

Четыре шага.

Правый ствол.

Вспышка ударила в стенки балки и заполнила горло целиком. Мир пропал. Троих передних отбросило на задних.

Ладонь Дурова стукнула по плечу. Раз.

Над балкой повисла ракета, и всё стало белым и чётким, как на фотографии. Прямой ход. Трое немцев на прямой, в сорока шагах от Кабакова, оборачиваются на вспышку. Стенки балки. Глина. Тени.

Два.

Кабаков ударил. Я его не слышал. Я видел, как глина на стенках прямого хода взлетает фонтанчиками, как трое на прямой ложатся — один, второй, третий. Третий, тот, что с длинным на плече, упал вперёд, и длинное легло рядом с ним.

Три. Четыре.

Выше горла, где балка расширялась, заметались фигуры — хвост колонны. Сверху, с обоих краёв, в них полетели гранаты. Разрывы беззвучно вспыхивали в балке один за другим.

Пять. Шесть. Семь.

Я не выходил из-за выступа. Выходить было незачем: горло простреливал Кабаков.

Восемь.

На девятом ударе вернулся звук. Кабаков бил короткими, вдоль прямой, по пустому месту. Наверху кто-то кричал «Гранату! Ещё!» — голос Недоли. Выше горла кто-то кричал по-немецки, одно слово, раз за разом.

— Хальт! — закричал с края Грачёв. — Хенде хох! Нихт шиссен!

Немецкий голос замолчал. Потом ответил — хрипло, быстро.

— Двое, — перевёл сверху Грачёв. — Сдаются. Один ранен.

— Кабаков! Отставить! Недоля, принимай!

Я переломил обрез, выбросил гильзу и вложил патрон из кармана.

Ракета догорела. Харитонов тут же пустил вторую.

Немцев было девять. Трое на прямой. Трое в горле, у моего выступа. Одного убило гранатой выше горла. Двое сидели на дне, прижавшись спинами к глине, с поднятыми руками. У одного была разбита кисть.

Длинное, которое нёс третий, оказалось двумя толовыми зарядами, связанными вместе, с запалами и катушкой провода.

Грачёв сел на корточки перед пленным, тем, что без раны. Спрашивал он недолго.

— Шли к переправе, — сказал он, выпрямляясь. — К причалу. Там, где трос для парома. Заряд под берег, под причал. Сказали: утром на том берегу сядут без парома на двое суток.

Бартош стоял у меня за спиной. Он пришёл с реки на выстрел.

— Трос, — сказал он. — Трос я сам натягивал.

Больше он ничего не сказал. Постоял над толом, посмотрел на него, как на бревно с гнилой сердцевиной, и ушёл обратно к реке.

Синицын оприходовал заряды, провод, запалы, четыре автомата и одну губную гармошку. Гармошку он повертел, продул и записал отдельно.

— Музыкальный инструмент, — сказал он. — Немецкий. Одна штука. В исправном состоянии.

— Кабакову отдай, — сказал Недоля. — Он всё равно через раз слышит.

— Отставить, — сказал Кабаков из своей ниши. — Я через раз, но на правое ухо. А она на левую сторону играет.

Шестого ноября, вечером, Митька читал газету у входа в нашу нору в стенке балки. Нора была выкопана Ерёминым по всем правилам: коленом, с нишей для коптилки и с подбоем от осыпей. Митька сидел на пороге, газету держал на коленях и водил по строчкам пальцем. Света от коптилки было мало.

— «…Войска Первого Украинского фронта… стремительным ударом… освободили от немецко-фашистских захватчиков столицу Советской Украины — город Киев».

Он дочитал до конца, до списка генералов и дивизий, до «Вечная слава героям». Сложил газету.

— Киев, — сказал он. — У нас в книжке картинка была. Лавра. Вся золотая.

— Вот и мы доедем, — сказал Кабаков. — На экскурсию. Бог даст, с баней.

Седьмого с утра немец положил по плацдарму сорок мин — от балки до балки, по нашим норам и по переправе. Митька считал разрывы вслух. «Сорок один» он озвучил по инерции и замялся, потому что сорок первая мина не прилетела. К обеду стало тихо.

К обеду вернулся и Мамедов.

Мамедов переправился на тот берег ещё ночью, на пароме Бартоша, — за хлебом. Вернулся он с хлебом, с мешком картошки и с гусем. Гусь был живой, серый, злой и сидел в мешке, из которого торчали только голова и шея.

— Праздник, — объяснил Мамедов. — Двадцать шесть лет революции.

Где он взял гуся, Мамедов не рассказывал. Синицын по лицу Мамедова понял, что спрашивать не надо, и в «Учотъ» записал: «Гусь — 1. Поступил от населения. Основание — праздник».

Гусь сам решил, что основание недостаточное. На середине балки он вывернулся из мешка и побежал вниз, к реке, хлопая крыльями и крича на всю балку. Мамедов побежал за ним. За Мамедовым побежал Митька. Немцы наверху, судя по тишине, тоже смотрели.

Бартош поймал гуся у самой воды — одной рукой, за шею, как ловят на Ангаре выскочившее из запани бревно. Молча отдал его Мамедову и вернулся к плоту.

Кабаков тем временем занимался баней.

Бочку он выпросил у артиллеристов — дубовую, из-под солонины, на сорок вёдер. Врыл её в стенку балки под наклоном, чтобы вход смотрел вниз, к реке, а дно — вверх, в глину. Рядом выкопал ямку под очаг и калил в ней камни с реки. Камни он таскал в бочку на лопате, а воду лил на них из кружки с синим ободком.

— Баня положена в городе, — сказал Недоля. — Ты ж сам говорил. А тут не город. Тут глина.

— Плацдарм — это что? — спросил Кабаков.

— Земля.

— Земля, которую взяли. Взяли — значит, наша. А на нашей земле что будет?

— Ну… город, может. Потом.

— Вот, — сказал Кабаков. — Город в зачаточном виде. Баня положена в зачаточном виде. Лезь.

Недоля полез. В бочку помещался один человек, согнувшись. Изнутри повалил пар, и Недоля заорал так, что немцы наверху опять прислушались.

К вечеру через бочку прошёл весь взвод. Последним залез Яценко. Вылез он красный, мокрый, постоял на ветру в одном белье и сказал:

— Ладно. Город.

Гуся Мамедов сварил с картошкой. Досталось всем, по кусочку. Митька ел, закрыв глаза и смакуя.

— Жирный, — сказал он.

Пополнение пришло в середине ноября, с ночным паромом.

Двенадцать человек на роту. Нам достались трое. Все трое — в своём: в пиджаках, в ватниках, в свитках, с котомками за плечами. Винтовки у них были новые, ещё в заводской смазке. Больше им не выдали ничего. Полевой военкомат шёл прямо за армией: освободили село — через неделю у села уже есть свои солдаты.