– Вот уж кто шлюха из шлюх, так это Пилар, – сказал человек, не отрывавший подбородка от земли. – Знает же, что мы тут умираем.

– Она ничего не может сделать, – ответил Сордо. Человек, сказавший про Пилар, лежал со стороны его здорового уха, поэтому он услышал его, не поворачивая головы. – Что она может сделать?

– Ударить по этим сукам сзади.

– Qué va, – отозвался Глухой. – Они рассыпались вокруг всего склона. Как она по ним ударит? Их здесь сотни полторы. Сейчас, может, уже и больше.

– Вот если бы мы смогли продержаться до темноты… – сказал Хоакин.

– И если бы Рождество пришло на Пасху, – подхватил уткнувшийся в землю подбородком.

– А если бы у твоей тетки были cojones, она была бы не теткой, а дядькой, – добавил еще один. – Ты бы послал за своей Пасионарией. Она одна может нам помочь.

– Не верю я насчет ее сына, – сказал Хоакин. – А если он действительно там, значит, учится на летчика или еще на кого такого.

– Да спрятали его там от греха подальше.

– Наверное, он там диалектику изучает. Твоя Пасионария тоже была там. Так же, как Листер, Модесто и другие. Мне тот, с чудны́м именем, говорил.

– Ну и пусть учатся, потом вернутся и будут нам помогать, – сказал Хоакин.

– Лучше бы они сейчас нам помогли, – сказал один из товарищей Глухого. – Лучше бы все эти сволочи, сосущие русскую матку, сейчас нам помогали. – Он выстрелил и сплюнул: – Me cago en tal – опять промазал.

– Береги патроны и меньше болтай, а то в горле пересохнет, – сказал Глухой. – А тут на горе воды нет.

– На вот, возьми. – Один из товарищей Сордо перекатился на бок, снял через голову веревочную петлю, на которой висел у него за спиной бурдюк, и протянул его Глухому. – Прополощи горло, старик. Тебя от ран, наверное, жажда мучит.

– Дай всем отпить, – ответил Сордо.

– Тогда я первый, – сказал хозяин бурдюка и, подняв мех над запрокинутой головой, направил длинную струю прямо в рот, потом пустил бурдюк по кругу.

– Глухой, как думаешь, когда самолеты прилетят? – спросил уткнувшийся в землю подбородком.

– С минуты на минуту, – ответил Сордо. – Они уже должны были быть здесь.

– Думаешь, эти сукины дети снова на нас попрут?

– Только если самолеты не прилетят.

Он не считал нужным говорить им о миномете. Сами скоро увидят – как только миномет прибудет.

– Самолетов-то у них, видит бог, хватает. Помнишь, сколько их вчера было?

– На нас хватит с лихвой, – сказал Сордо.

У него очень болела голова, раненая рука затекла, и каждое движение ею было почти невыносимо. Подняв бурдюк здоровой рукой и запрокинув голову, он увидел высокое, пронзительно-синее небо, какое бывает ранним летом. Ему было пятьдесят два года, и он точно знал, что такое небо видит в последний раз.

Смерти он ничуть не боялся, но его бесило, что он оказался в ловушке здесь, на вершине горы, только на то и годной, чтобы на ней умереть. Если бы нам удалось вовремя уйти, думал он. Если бы мы смогли заманить их на ту длинную поляну или прорваться через дорогу, все было бы хорошо. Но эта гора-язва… Мы должны использовать ее на всю катушку, и пока нам вроде это удавалось.

Если бы он даже знал, сколько раз в истории людям приходилось использовать высоту, чтобы умереть на ней, это нисколько не воодушевило бы его; в такой критический момент на человека никакого впечатления не производят примеры того, что случилось с другими в подобных обстоятельствах, как только что овдовевшей женщине ничуть не легче от того, что не одна она потеряла любимого мужа. Боишься ты смерти или нет, смириться с ней все равно трудно. Глухой смирился, но благости не было в этом смирении, несмотря на его пятьдесят два года, три раны и понимание того, что он полностью окружен на этой вершине.

Про себя он посмеивался, но, глядя на небо, на дальние горы, глотая вино, умирать не хотелось. Если нужно умереть, размышлял он, а умереть, ясное дело, нужно, я готов. Но мне это не нравится.

Смерть была для него ничем, он не представлял ее себе в воображении и не боялся рассудочно. А вот жизнь… Ею было хлебное поле, колышущееся под ветром на склоне горы. Ястреб в небе. Глиняный кувшин с водой во время молотьбы посреди гумна, в облаке разлетающейся мякины. Конь под тобой, чьи бока ты сжимаешь ногами, карабин поперек седла, гора, речушка, окаймленная деревьями, долина и горы, встающие за ее дальним краем.

Глухой, не глядя, передал назад бурдюк и кивнул в знак благодарности. Потом, наклонившись вперед, похлопал мертвого коня по тому месту, где ствол пулемета выжег ему шкуру. Запах паленой щетины чувствовался до сих пор. Он вспомнил, как остановил его здесь, дрожащего, как пули шуршали, трещали и свистели над головой и вокруг, словно окутывая их огневой завесой, как он аккуратно выстрелил в точку пересечения прямых между глазами и ушами. Как рухнул на землю конь, и он припал за его теплой влажной спиной, спеша приладить на ней пулемет, потому что те уже рвались вверх по склону.

«Eras mucho caballo — ты был добрым конем», – мысленно произнес он.

Теперь Глухой лежал на здоровом боку и глядел в небо. Его тело, спрятанное за лошадиной тушей, покоилось на куче стреляных гильз, голову защищала скала. Раны, покрывшиеся коркой запекшейся крови, страшно болели, но он слишком устал, даже чтобы пошевелиться.

– Что с тобой, старик? – спросил товарищ, лежавший рядом.

– Ничего. Просто отдыхаю.

– Поспи, – сказал сосед. – Они разбудят нас, когда прилетят.

В этот момент снизу послышался крик:

– Слушайте меня, бандиты! – Голос доносился из-за скалы, где был установлен ближайший к ним пулемет. – Сдавайтесь, пока самолеты не разнесли вас в клочья!

– Что он там говорит? – спросил Глухой.

Хоакин повторил ему. Сордо перекатился на бок, с трудом приподнялся и снова припал к пулемету.

– Может, самолеты сюда и не летят, – сказал он. – Не отвечайте им и не стреляйте. Глядишь, тогда они снова пойдут в атаку.

– А может, немного обругать их и подзадорить? – предложил тот, который рассказывал Хоакину, что сын Пасионарии прячется в России.

– Нет, – ответил Сордо. – Дайте мне большой пистолет. У кого есть большой пистолет?

– У меня.

– Дай сюда. – Привстав на колени, он принял большой девятимиллиметровый «стар»[126], выстрелил в землю рядом с убитым конем, подождал немного и выстрелил еще четыре раза через неравные промежутки времени. Потом молча сосчитал до шестидесяти и сделал последний выстрел – прямо в лошадиный труп. Ухмыльнувшись, он вернул пистолет хозяину.

– Перезаряди, – шепнул он ему. – Пусть все держат рот на замке, и никому не стрелять!

– Bandidos! – донеслось снизу, из-за скалы.

Никто на горе не проронил ни звука.

– Bandidos! Сдавайтесь, пока мы не разнесли вас на мелкие кусочки!

– Клюнули, – радостно прошептал Сордо.

Через некоторое время над верхушкой нижнего валуна показалась голова. С горы не раздалось ни единого выстрела, и голова скрылась снова. Эль Сордо ждал, но больше ничего не происходило. Он оглянулся: все наблюдали – каждый за своим участком склона. Увидев, что он смотрит на них, все покачали головами.

– Никому не двигаться, – прошептал он.

– Эй вы, шлюхины ублюдки! – снова раздался голос из-за скалы. – Красные свиньи, мать вашу. В бога душу мать!..

Сордо усмехнулся. Чтобы слышать доносившуюся снизу брань, он повернулся к склону здоровым ухом. Это лучше всякого аспирина, думал он. Интересно, сколько их удастся достать? Неужели они такие дураки?

Голос смолк, и минуты три ничего не было слышно и не наблюдалось никакого движения. Потом из-за ближнего валуна, ярдах в ста вниз по склону, показался снайпер и выстрелил. Пуля ударилась о скалу и с громким воем срикошетила от нее. А вскоре Сордо увидел мужчину, который, согнувшись пополам, перебежал от скалы, за которой был установлен пулемет, через открытое пространство вверх наискосок к валуну, где прятался снайпер, и быстро нырнул в яму за ним.