Единственное, о чем я жалею, так это то, что пришлось убивать. Но, конечно же, у нас будет возможность искупить этот грех, потому что он лежит на таком количестве людей, что какой-то справедливый способ облегчить душу обязательно придумают. Хотел бы я поговорить об этом с Inglés, хотя, наверное, по молодости он меня не поймет. Он уже говорил мне что-то об убийствах. Или это я ему говорил? Должно быть, ему много приходилось убивать, но не похоже, чтобы это ему нравилось. В тех, кому это нравится, всегда есть какая-то гнильца.

Убийство и впрямь великий грех, думал он. Потому что это одна из тех вещей, которые мы не имеем права делать, даже если это необходимо. Но в Испании это делают слишком легко, часто без настоящей нужды, и в поспешности нередко творится несправедливость, которую потом уже ничем не исправишь. Как бы мне хотелось отделаться от этих мыслей, подумал он. И чтоб уже сейчас существовало какое- то наказание, которое можно было бы принять, чтобы искупить грех, потому что из того, что я сделал в своей жизни, это единственное, из-за чего мне бывает худо, когда я остаюсь один. Все остальное можно простить или искупить добротой или другими какими пристойными делами. Но убийство, думаю, слишком тяжкий грех, мне хотелось бы, чтобы с этим можно было что-то сделать. Может, потом будут установлены какие-то дни, в которые человек станет трудиться на государство или делать что-то еще, чтобы избавиться от вины. Может, можно будет делать какие-то пожертвования, как раньше в церкви, подумал он и улыбнулся. В церкви для искупления грехов все было хорошо налажено. Воспоминание доставило ему удовольствие, и он улыбался, стоя в темноте, когда к нему подошел Роберт Джордан. Тот приблизился неслышно, так что старик не видел его, пока он не оказался рядом.

– Hola, viejo, – прошептал Роберт Джордан и похлопал его по спине. – Ну, как тут наш старик?

– Очень холодно, – ответил Ансельмо.

Фернандо стоял чуть в стороне, повернувшись спиной к ветру, который беспрерывно мёл снег.

– Пошли, – шепотом сказал Роберт Джордан. – Дойдем до лагеря – согреешься. Было преступлением оставить тебя здесь так надолго.

– Вон, смотри, у них свет горит. – Ансельмо указал на лесопилку.

– А где часовой?

– Его отсюда не видать. Он за поворотом.

– Черт с ними, – сказал Роберт Джордан. – В лагере все расскажешь. Пошли скорей.

– Дай я тебе покажу, – сказал Ансельмо.

– Утром посмотрю, – ответил Роберт Джордан. – Вот, на-ка, глотни.

Он протянул старику свою фляжку. Ансельмо поднес ее к губам и сделал глоток.

– Ого! – сказал он, вытирая губы. – Прямо огонь.

– Пошли, – донесся из темноты голос Роберта Джордана. – Надо идти.

Теперь тьма стояла такая, что видны были только несущиеся мимо снежные хлопья и черневшие даже в темноте прямые стволы сосен. Фернандо стоял чуть выше по склону. Ты только посмотри на него, сказал себе Роберт Джордан, стоит как статуя индейца в табачной лавке. Наверное, надо и ему предложить.

– Эй, Фернандо, – сказал он, подходя. – Хочешь глоток?

– Нет, – ответил Фернандо. – Спасибо.

Это тебе спасибо, подумал Роберт Джордан. Хорошо, что табачный индеец не пьет. У меня совсем мало осталось. Черт, как же я рад видеть старика! Он посмотрел на Ансельмо, снова похлопал его по спине, и они стали подниматься в гору.

– Я рад тебя видеть, viejo, – сказал он Ансельмо. – Когда у меня тяжело на душе, стоит посмотреть на тебя – и сразу становится веселее. Ну, пошли.

Под непрекращавшимся снегом они снова стали взбираться по склону.

– Возвращение в чертоги Пабло, – произнес Роберт Джордан. По-испански это звучало величественно.

– El Palacio del Miedo, – поправил его Ансельмо, – в чертоги Страха.

– La cueva de los huevos perdidos, – весело подхватил Роберт Джордан. – В пещеру разбитых яиц.

– Каких таких яиц? – спросил Фернандо.

– Это шутка, – ответил Роберт Джордан. – Просто шутка. Это не те яйца, о которых ты думаешь. Другие.

– А почему они разбились? – спросил Фернандо.

– Не знаю, – ответил Роберт Джордан. – Чтобы объяснить, целую книгу пришлось бы написать. Спроси у Пилар. – Он на ходу обнял Ансельмо за плечи, крепко прижал к себе и встряхнул. – Правда, – сказал он, – я очень рад тебя видеть, слышишь? Ты не представляешь себе, что это значит: в этой стране найти человека на том месте, где ты его оставил.

Было очевидно, что он испытывал безграничное доверие и близость к старику, если решился хоть слово сказать против его страны.

– И я рад тебя видеть, – сказал Ансельмо. – А то я уже собирался уходить.

– Черта с два ты бы ушел, – весело ответил Роберт Джордан. – Ты бы скорее замерз здесь насмерть.

– А как там, наверху? – спросил Ансельмо.

– Прекрасно, – ответил Роберт Джордан. – Все просто прекрасно.

Он радовался той внезапной редкой радостью, которая охватывает любого, кто командует революционной армией, когда он видит, что хотя бы один его фланг стоит насмерть. Если бы стояли оба фланга, подумал он, в это было бы трудно даже поверить. Не знаю, кто бы такое мог выдержать. Но если фланг – любой фланг – растянуть, в конце концов он сведется к одному человеку. Да, к одному. Не такой аксиомы ему бы хотелось. Но его один человек был надежен. Один надежный человек. Когда начнется бой, ты будешь моим левым флангом, подумал он. Только лучше пока я не стану тебе этого говорить. Бой будет очень коротким, подумал он. Но славным. Что ж, мне всегда хотелось провести бой самостоятельно. У меня же по поводу любого сражения, которым командовали другие, начиная с Азенкура, было свое мнение о том, что там делалось неправильно. Свое сражение я обязан провести без ошибок. Это должно быть маленькое, но безупречное сражение. И если я смогу все сделать так, как, по моим расчетам, должен, это будет действительно безупречный бой.

– Послушай, – сказал он Ансельмо, – я очень рад тебя видеть.

– И я тебя тоже, – ответил старик.

Они карабкались вверх по склону в темноте, ветер дул им в спину, вокруг бушевала метель, но Ансельмо не чувствовал себя одиноким. Одиночество отступило, как только Inglés похлопал его по спине. Inglés был доволен и весел, они шутили. Inglés сказал, что все идет хорошо и он не волнуется. Глоток спиртного, разлившись внутри, согрел Ансельмо, ноги тоже согрелись от ходьбы.

– На дороге ничего особенного не было, – сказал он Роберту Джордану.

– Хорошо, – ответил Inglés. – Покажешь мне, когда придем.

Ансельмо теперь тоже был доволен и очень радовался тому, что не оставил свой наблюдательный пост.

Если бы он вернулся в лагерь, никто бы его не упрекнул. Это было бы благоразумно и правильно в сложившихся обстоятельствах, думал Роберт Джордан. Но он остался, как было велено. В Испании такое случается очень редко. Выстоять на посту в такую пургу – в некотором роде это очень многое значит. Недаром немцы называют штурм и шторм одним и тем же словом. Я, конечно, мог бы найти еще одного-двоих, кто не покинул бы свой пост. Наверняка мог бы. Интересно, Фернандо остался бы? Вполне вероятно. В конце концов, он ведь сам вызвался пойти со мной. Думаешь, остался бы? Было бы хорошо. Упрямства у него хватило бы. Надо будет прощупать его. Интересно, о чем сейчас думает этот табачный индеец?

– Фернандо, о чем ты сейчас думаешь? – спросил Роберт Джордан.

– Зачем тебе?

– Просто любопытно, – сказал Роберт Джордан.

– Я думаю об ужине, – ответил Фернандо.

– Любишь поесть?

– Да. Очень.

– Пилар, по-твоему, хорошо готовит?

– Средне, – ответил Фернандо.

Ну, прямо второй Кулидж, подумал Роберт Джордан. Но сдается мне, что он все-таки остался бы.

Сквозь пургу троица медленно продвигалась вверх по склону.

– Эль Сордо приходил, – сказала Пилар Роберту Джордану. Из бушевавшей за порогом метели они только что вошли в дымное тепло пещеры, и женщина кивком подозвала Роберта Джордана к себе. – Он пошел искать лошадей.