А теперь ему конец, крышка, он – как оскопленный боров, думал Ансельмо. Когда холощение закончено и визг замолк, семенники выбрасывают, и кабан, который теперь уже и не кабан вовсе, бредет, роя землю рылом, находит их и сжирает. Нет, не настолько он еще плох, мысленно усмехнулся Ансельмо, видать, даже на Пабло лишку наговорить можно. Но что он сильно переменился и пакости в нем много стало – это правда.
Холодрыга какая, подумал он. Хорошо бы Inglés пришел поскорее, и хорошо бы, чтобы мне не пришлось убивать никого из этих часовых. Пусть этих четверых галисийцев с их капралом убивают те, кто любит это дело. Так Inglés сказал. Я сделаю это, если долг обяжет, но Inglés сказал, что я буду при нем на мосту, а убивать будут другие. Конечно, и на мосту будет бой, и если я сумею продержаться, не струсив, значит, я сделаю все, чего можно требовать от старика на этой войне. Только пусть Inglés идет поскорее, потому что я уже окоченел, а при виде света на лесопилке я представляю себе, как хорошо там, в тепле, галисийцам, и мне становится еще холодней. Как бы мне хотелось снова оказаться у себя дома, и чтобы закончилась эта война. Так нет же у тебя больше дома, напомнил он себе. И чтобы тебе когда-нибудь вернуться домой, нужно сначала победить в этой войне.
А внутри лесопилки один из солдат сидел на своей койке и смазывал жиром башмаки. Другой спал на своей. Третий что-то стряпал, а капрал читал газету. Их каски висели на гвоздях, а винтовки были прислонены к дощатой стене.
– И что это за место такое, где снег идет, когда июнь на носу? – сказал солдат, смазывавший башмаки.
– Такое вот явление природы, – ответил капрал.
– Мы еще в майской луне, – сказал кашеваривший солдат. – Майская луна еще не убыла.
– И что это за место такое, где снег идет в мае? – не унимался сидевший на своей койке солдат.
– В этих горах майский снег – не редкость, – объяснил капрал. – В Мадриде я ни в каком другом месяце так не мерз, как в мае.
– И так не парился, – подхватил тот, что занимался стряпней.
– В мае случаются очень резкие колебания температуры, – сказал капрал. – Здесь, в Кастилии, в мае бывает страшная жара, но может вдруг ударить и холод.
– Или полить дождь, – добавил солдат со своей койки. – В прошлом мае дождь лил чуть ли не каждый день.
– Ничего подобного, – отозвался кашевар. – И в любом случае в мае еще была апрельская луна.
– Ты своими лунами кого хочешь с ума сведешь, – сказал капрал. – Хватит тебе уже долдонить про луны.
– Всякий, кто кормится морем или с земли, знает, что важно не какой сейчас месяц, а какая луна, – сказал тот, что стряпал. – Сейчас, к примеру, майская луна еще в самом начале. Хотя на дворе скоро июнь.
– А чего ж мы тогда не сдвигаем времена года? – сказал капрал. – От твоих россказней голова трещит.
– Ты ж горожанин, – сказал кашевар. – Из Луго. Что ты можешь знать про море или про землю?
– Горожане знают поболее, чем вы, analfabetos[58], у себя на море или на земле.
– В эту луну появляются первые большие косяки сардин, – гнул свое тот, что стряпал. – В эту луну ловцы сардин снаряжают свои лодки, а скумбрия уходит на север.
– Чего ж ты во флот не пошел, раз ты из Нойи? – спросил капрал.
– Потому что в призывных списках я приписан не к Нойе, а к Негрейре, по месту рождения. А из Негрейры, которая стоит на реке Тамбре, берут только в армию.
– Не повезло, – сказал капрал.
– А ты не думай, что на флоте не гибнут, – сказал солдат, сидевший на койке. – Даже если в боях участвовать не доведется, зимой и у берега опасно.
– Хуже, чем в армии, все равно не бывает, – заметил капрал.
– Ты ж капрал, – сказал солдат, занимавшийся стряпней. – Разве тебе пристало так говорить?
– Да нет, – ответил капрал, – я имел в виду опасность. То, что приходится спасаться от бомбежек, ходить в атаки, лежать в окопах.
– Ну, здесь-то почти ничего этого и нет, – отозвался солдат с койки.
– Слава богу, – согласился капрал. – Но кто знает, когда нам снова это предстоит. Такая легкая служба, как здесь, не может длиться вечно!
– А как ты думаешь, сколько еще мы здесь пробудем?
– Не знаю, – ответил капрал. – Но хотел бы, чтобы до конца войны.
– Шесть часов на посту – слишком долго, – сказал солдат, готовивший еду.
– Пока метель не кончится, станем меняться каждые три часа, – сказал капрал. – Так будет справедливо.
– А чего это штабные машины тут разъездились? – спросил солдат, сидевший на койке. – Не нравится мне это.
– Мне тоже, – согласился капрал. – Ничего хорошего это не предвещает.
– И авиация, – подхватил кашевар. – Авиация – тоже дурной знак.
– Авиация у нас мощная, – сказал капрал. – У красных такой нет. Глядя на такие самолеты, как сегодня утром, гордость испытываешь.
– Видал я и красные самолеты, тоже штука серьезная, – сказал солдат на койке. – Эти их двухмоторные бомбардировщики – тот еще ужас.
– Да. Но все равно их авиация не такая мощная, как наша, – сказал капрал. – У нас непревзойденная авиация.
Так они беседовали, пока Ансельмо, стоя под снегом, наблюдал за дорогой и освещенным окном лесопилки.
Надеюсь, мне убивать не придется, думал он. Наверное, после войны за все эти убийства будут сурово карать. Если религии после войны не будет, то должны ввести какое-нибудь гражданское покаяние, чтобы все могли очиститься от греха убийства, иначе не будет у нас никогда правдивой и человечной основы для жизни. Убивать бывает нужно, я знаю, но все же это очень плохо для того, кто убивает, и я думаю, когда все кончится и мы победим, должно быть установлено какое-то покаяние для всех нас, чтобы очиститься.
Ансельмо был очень хорошим человеком, и, когда долго оставался один – а он проводил в одиночестве бо́льшую часть времени, – подобные размышления возвращались к нему снова и снова.
Интересно, что думает об этом Inglés? Он мне сказал, что его это не беспокоит. Но ведь видно, что он парень чувствительный и добрый. Может, для молодых это менее важно? А может, иностранцы или те, у кого вера другая, относятся к этому как-то не так? Но я думаю, что каждый, кто убивает, со временем делается жестоким, и еще я думаю, что убийство, даже когда оно необходимо, большой грех, и, чтобы искупить его, мы должны будем потом сделать что-то очень веское.
Уже стемнело; глядя через дорогу на светящееся окно, он стал охлопывать себя руками, чтобы согреться. Ну, уж теперь точно пора идти в лагерь, думал он; однако что-то удерживало его там, за деревом над дорогой. Снег повалил еще гуще, и Ансельмо подумал: если бы только можно было взорвать мост ночью. В такую ночь, как эта, ничего не стоило бы захватить посты и взорвать мост – и все было бы уже позади, дело было бы сделано. В такую ночь, как эта, можно сделать все, что угодно.
Потом он стоял, прислонившись к дереву, слегка притопывая, и о мосте больше не думал. С наступлением темноты всегда приходило чувство одиночества, а сегодня оно было таким острым, что внутри образовалась пустота, вроде как от голода. В прежние времена он прогонял одиночество молитвами и часто, вернувшись с охоты, много-много раз повторял одну и ту же молитву, это его успокаивало. Но после начала движения он не молился ни разу. Ему не хватало молитв, но он считал, что будет нечестно и лицемерно читать их втайне, он не хотел никаких поблажек и особого отношения к себе, не такого, как ко всем остальным.
Да, думал он, я одинок. Но так же одиноки все солдаты, и солдатские жены, и все те, кто потерял семью или родителей. Жены у меня нет, и я рад, что она умерла еще до начала движения. Она бы его не поняла. Детей у меня тоже нет и никогда не будет. Когда ничем не занят, я и днем чувствую себя одиноким, а уж когда наступает темнота, одиночество становится невыносимым. Но есть у меня то, чего не может отнять ни человек, ни Бог, – я знаю, что честно потрудился на благо Республики. Я не жалел сил, чтобы наступили хорошие времена для всех нас. Я делал все, что мог, с самого начала движения, и не сделал ничего такого, чего должен был бы стыдиться.
